Питер смотрел на ноги своей матери в этих голубых японских туфлях, простота и дешевизна которых так много говорили. (При всем своем богатстве она никогда не любила носить дорогие вещи. В них она чувствовала себя неловко и точно не у себя дома). Но вдруг он вскинул глаза. Ее ру­мяное лицо было спокойно, как всегда, но в ее голосе зву­чали какие-то особые ноты. Какая-то струна отозвалась в его душе, точно она нежно, но сознательно дотронулась до нее своими пальцами.

— А вы разве не думаете, что я счастлив? — спросил он.

— Нет, не так счастлив, как был раньше, — сказала она. — Их взоры встретились, когда она подняла глаза от своей работы и стала складывать ее. Она покраснела, точно молодая девушка.

— Матушка! — произнес он тихим, взволнованным голо­сом. — Кто вам сказал?

— Зачем сказал… ведь я твоя мать… Я думала…

— Что вы думали?

— Я думала, откроешься ли ты мне когда-нибудь.

— Я хотел сделать это. Я хотел рассказать вам… рас­сказать все. Но я боялся опечалить вас. Мне хотелось бы всегда видеть вас счастливой, милая мама. И я не желал прогнать с вашего лица улыбку, которую я так люблю.

— Ведь, думы о тебе помогают мне улыбаться, Пети, — сказала мистрисс Рольс, возвращаясь к ласкательному име­ни его детства. Она стала гладить его мягкие черные воло­сы. — Если бы я не сознавала всегда, что имею тебя… и что ты любишь меня… я, наверно, никогда не могла бы улы­баться.

— Но вы, ведь, не несчастливы? — вскричал в изумлении Питер.

— Не тогда, когда ты со мною. Но…

— Договаривайте до конца, мама. Скажите мне, что вы чувствуете? Мы здесь одни среди ночи, высказывая друг другу, что у нас на сердце. Кажется, судьбе угодно было, чтобы я застал вас здесь поджидающей меня.

— Да, может быть, этого хотела судьба, Пети. Что-то шептало мне: подожди его. Ты ему нужна. А мне… мне ты всегда нужен, мой мальчик.

— Милая мама.

— Ты не знаешь, сколько раз я тихонько пробиралась сюда и сидела в этой комнате, когда ты уходил куда-нибудь. И даже теперь, когда ты уходишь и собираешься вернуться очень поздно, я большей частью прихожу сюда с своей ра­ботой, когда отца нет дома. Обычно я возвращаюсь к себе в комнату еще до твоего прихода, потому что знаю, что ты скажешь, мне не следует сидеть так поздно. Ты можешь понять, что я провожу здесь свои вечера потому, что только тут я по-настоящему чувствую себя дома.

— Почему это, мама?

— Весь остальной дом такой большой, и так ужасно новомоден и торжественен… Совсем не подходит к моим вкусам. А тут ты сохранил все мои милые старые вещицы с той поры, когда у нас не было еще богатства. Я никогда не могла привыкнуть к нему и никогда уже не привыкну. Ведь, это великолепие, мне кажется, как-то отдалило от меня папу и Эну… давно уже. Зато я сохранила тебя. И ты побуждал приходить сюда. Так что я счастлива. Я очень счастливая женщина, Пети. И я хотела бы, чтобы ты тоже был счастлив, как прежде, или даже еще счастливее, чтобы ты не был так расстроен и неспокоен, как в последнее вре­мя. Я думаю, если ты полюбишь кого-нибудь иной любовью, чем меня, ты при устройстве своей новой жизни оставишь местечко для своей матери, не правда ли, совсем маленькое местечко, куда я могла бы приходить и где я могла бы ино­гда жить короткое время?

— Я бы хотел, чтобы вы всегда жили у меня, — ответил Питер. Он наклонился и обвил руками округлую, бесфор­менную талию матери. — И того же будет хотеть она… если таковая будет вообще налицо. Я тоже ненавижу «велико­лепие», — то ложное, блестящее великолепие, о каком вы говорите. У нас будет небольшой домик — только для нее, для вас и для меня.