— Нет, милый, право не знаю. Боюсь, я многого не знаю…

— Ну, вы, собственно, и не могли это знать. В операх Вагнера, которых я не понимаю, но которые я люблю и ко­торые заставляют меня трепетать, — а это своего рода по­нимание, — каждое лицо, появляющееся на сцене, будь это он или она, всегда сопровождается определенной мелодией — мелодией, которая выражает характер и даже как будто изображает это лицо. И вот, запах желтофиоли может слу­жить вашим лейтмотивом. Вы можете слышать запах? Я слышу его. Совсем так, как можно как бы видеть музыку — изумительные, меняющиеся цвета. Запах желтофиоли окру­жает вас. Это вы. Но в нем я различаю другой аромат. Он тоже слышится здесь. Это тянется уже целые месяцы. И это потому, что в нем я разгадал ее дух, ее лейтмотив. Аромат фиалок. Чувствуете вы его?

— Мне думалось, может быть, она любит его, — спокой­но сказала мать.

— Кто внушил вам эту мысль, дорогая?

— Да, ведь, ты велел посадить фиалки в саду… а потом держал их у себя в комнате все время, пока они цвели весною. Раньше ты никогда не думал о них, насколько я знаю.

— Ах, вы, колдунья! Вы замечаете решительно все. Кто бы поверил этому, видя вашу всегдашнюю невозмутимость?

— Разумеется, я подмечаю все, что касается тебя. Ка­кая я была бы мать, если бы не замечала? Ну, а теперь ты, может быть, расскажешь мне о ней?

— Я страстно хочу этого, — ответил Питер.

Они забыли, что наступила уже ночь. Он подробно рас­сказал ей все, начав с того момента, когда заглянул в ком­нату нимф, и вплоть до того, как потерял не только моло­дую девушку, но и ее дружбу. При этом он ни слова не упомянул ни о платье «Молодой месяц», ни о заколоченном доме Логана. Затем он продолжал:

— Я, должно быть, совершил какую-нибудь оплош­ность и этим внезапно утратил ее расположение. Я чувство­вал, что она переменилась ко мне не без причины, и с тех пор все время, днем и ночью, я старался догадаться, что это могло быть. Но все напрасно. Вот почему, отчасти, я так стремился отыскать ее, чтобы заставить ее объяснить, в чем тут дело. Не знаю, может быть, из этого объяснения ничего не выйдет, может быть, я не такого рода человек, какого она может полюбить. Но, мама, меня терзает мысль, что все это время она ненавидит меня из-за какого-то дьявольского недоразумения, которое легко было бы устранить…

— Бедный мой мальчик! — успокаивающе произнес ее нежный голос. — Мне думается, что это самая худшая мука. Я видела, что-то терзает тебя, но не знала, что это — такая тяжелая боль. Но все пойдет по-хорошему, я чувствую это… Если, действительно, она хорошая девушка…

— Она исключительная девушка! — воскликнул Питер. — Вы полюбите ее, и она будет обожать вас.

— Расскажи же мне, как она выглядит, — сказала мать, закрыв глаза, чтобы лучше представить себе рисуемый образ.

Питер не пожалел красок для описания Винифред Чайльд.

— Никто никогда не мог и вообразить себе другой де­вушки, которая выглядела бы, говорила или поступала хоть несколько похоже на нее, — восторгался он. — Она так оригинальна!

— Ну, нет, кто то уже вообразил себе как раз такую девушку! — вскричала мать, сбрасывая с себя свое спокой­ствие. — Лэди Эйлин.

— Лэди Эйлин?

— Да, она видела во сне такую девушку. Это был, на­верно, настоящий сон, потому что она не могла этого выду­мать и так подробно рассказать.