|
Но однажды... он слишком сильно ударил жену, и она отключилась. Микаэла, дочь, начала кричать. Он стал просто... безумным. Я даже не знаю, какого хрена ему взбрело в голову. Думаю, что он был ветераном «Бури в пустыне» или что то подобное, возможно, это были воспоминания? Не знаю. Там на столе был удлинитель, оранжевый. Микаэла последовала за отцом, а он сбил ее с ног. Просто повалил ее. Схватил провод и начал бить ее. Провод был длинный, около метра или полутора, и он просто сложил его пополам. И начал бить им Каэлу, а я просто не могла позволить ему это… не могла. Поэтому легла на нее, накрыла ее собой. А он просто продолжал бить. Я только что вышла из душа, и все, что было на мне, это полотенце. Оно упало, а он просто продолжал бить меня. Не думаю, что он даже понимал, что делает. Может быть, и понимал. Не знаю. Часть меня думает, что он осознавал, что делает, потому что продолжал бить меня по одному и тому же месту, снова и снова, а потом бил по другому. Остались эти занятные шрамы.
– Мать твою, Дез. – Руки Адама сжимаются крепче, губы прикасаются к моему виску. – Что же его остановило? – Сосед. Услышал крики, понял, что случилось что то похуже, чем обычно. Он позвал на помощь другого соседа и трех полицейских, чтобы оторвать меня от Микаэлы. Я бы не отпустила ее. – Дез, боже, детка. Я поднимаюсь и смотрю на него, позволяя заглянуть в мои глаза. – Все нормально, Адам. Это было давным давно. И, честно говоря, если бы было нужно, я бы сделала это снова. Просто Микаэла самая милая девушка, которую ты когда нибудь мог встретить. Я осталась там... из за нее, даже после этого… – Что? – Он кидает на меня недоверчивый взгляд. – Он провел шесть недель за решеткой, получил условный срок, электронный браслет, консультации по вопросам зависимости, обязательные посещения собраний анонимных алкоголиков и все такое. Мой соцработник хотела, чтобы я переехала, но я отказалась. Мне было шестнадцать, так что она могла бы настоять, несмотря на мои протесты. До этого мне было бы все равно. Это не имело значения; один дом был похож на другой. Но Микаэла... она нуждалась во мне. Ее мама была не слишком хороша даже в ее лучшие дни. Она нуждалась в друге, и я была единственной, кто у нее остался. – Я улыбаюсь, думая о Микаэле. – Порой я навещаю ее. Ей было всего пять, когда это произошло. Теперь ей одиннадцать. – И ты сделала тату, чтобы скрыть шрамы? – Вроде того, – отвечаю я. – Но больше из за потребности превратить нечто уродливое во что то красивое – больше, чем от неловкости из за шрамов или чего нибудь еще. А эта цитата, я наткнулась на нее в выпускном году старшей школы; делала доклад про Майю Энджелоу и прочитала целую кучу вещей, которые она написала. Я наткнулась на эту цитату, и она просто застряла в моей голове, которая нашла отклик у меня на очень глубоком уровне. Майя, она тоже понимала это. У нее была тяжелая жизнь, и она превратила всю эту боль в такие красивые стихи. – Как и ты, – говорит Адам. Я бросаю на него взгляд. – Почему ты так решил? Он улыбается, очерчивая большим пальцем мои губы. – Только из за тебя. Из за того, какая ты. То, что ты можешь быть таким прекрасным человеком, несмотря на все, через что прошла это тоже поэзия, Дез. – Господи, Адам. Я сейчас расплачусь, – шмыгаю я носом. – Это не смущает меня, – говорит Адам. – Знаешь, ты не должна быть сильной все время. Это нормально, показать слабость. Проявить эмоции. Я пожимаю плечами. – Это уже укоренилось. – Так искорени это, – говорит он. Не могу не засмеяться. – Да уж, позволь, сейчас только щелкну быстренько переключателем… Адам смеется и отпуская меня, зачесывая прядь волос мне за ухо. |
