— Способ, каким я отправила Вам рукопись, видимо, показался чересчур экстравагантным?

— Нет. Во всяком случае, я все понял уже после первой главы.

Старческий голос дрогнул.

— Мистер Квин, он не делал этого. Он не был Потрошителем!

Эллери попытался успокоить ее.

— Полноте, с тех пор прошло уже столько времени. Какое сегодня все это имеет значение?

— Конечно, имеет, и очень большое. Несправедливость остается несправедливостью, сколько бы ни минуло лет. Многое уходит с годами бесследно. Но такое — никогда!

Эллери напомнил, что еще не успел дочитать рукопись до конца.

— Но вам уже удалось что-то обнаружить, я чувствую.

— Я уже понял, куда все клонится.

— Тогда дочитывайте до конца. Но знайте — это не так, мистер Квин! На сей раз Шерлок Холмс обманулся. Доктор Ватсон, конечно, не виноват. Он всего лишь записывал, как разворачивалось расследование дела. Записывал под диктовку мистера Холмса. Но мистер Холмс совершил ошибку и причинил тем кое-кому большую несправедливость.

— Но ведь рукопись не публиковалась…

— Это не имеет никакого значения, мистер Квин. Его суждение стало известно, и клеймо навеки легло на невинного.

— Но что я могу сделать? Никто не волен сделать бывшее небывшим. Над прошлым мы не властны.

— Рукопись, сэр, — это все, что у меня есть. Эта рукопись— ужасная, невероятная ложь. Шерлок Холмс вовсе не был непогрешимым. Кто бы мог сказать о себе, что он никогда не ошибается. Непогрешим один Бог. Где-то в этой рукописи сокрыта истина. Заклинаю вас, мистер Квин, найдите ее!

— Я посмотрю, что смогу сделать для вас.

— Благодарю вас, молодой человек. Премного, премного вам благодарна!

Уверившись, что она повесила трубку, Эллери выдернул шнур из розетки. Изобретение дьявола. Все. Он был необычайно мил со всеми, совершил множество добрых дел, позаботился об отце родном, а теперь — еще и это.

У него не было никакого желания призывать чуму на головы доктора Ватсона и всех ему подобных льстецов и подлипал (почему, собственно, у него до сих пор еще нет ни одного такого?). Он вздохнул, вспомнив, как дрогнул голос почтенной дамы, и снова взял в руки дневник доктора Ватсона.

— Мне остается только надеяться, дорогой мой, что вы примете мои извинения.

Никогда еще я не слыхал от Холмса слов более желанных, чем эти. Мы снова вышли на улицу и почти ощупью пробирались сквозь туман — естественно, во всем Уайтчапеле не было ни единого кэба.

— Вы были совершенно правы, Холмс.

— Отнюдь нет. Я поддался детскому приступу гнева, который совершенно не к лицу взрослому человеку. Ничто не может извинить попытки переложить свои собственные ошибки на других. Мне следовало бы быть гораздо умнее и уже давно самому раздобыть те сведения, которые вы с такой легкостью смогли вытянуть у юной Полли. Вы на деле доказали, что можете справиться с моей работой гораздо лучше, чем я.

Разумеется, это прозвучало не убедительно, но тем нс менее похвала Холмса мне польстила.

— В ваших словах чересчур много чести для меня, Холмс, — сказал я. — Мне бы и в голову не пришло, что недостающий член в цепочке — Кляйн.

— Лишь потому, что вы не посмотрели достаточно внимательно в нужном направлении, — сказал Холмс, снова проявляя безмерное великодушие. — Мы ищем сильного, склонного к насилию и не испытывающего ни малейших угрызений совести человека. После всего, что вы мне рассказали, это описание просто идеально подходит к Кляйну. Из виденного мною в гостинице тоже вытекает такой вывод. Разумеется, в Уайтчапеле может быть не один такой тип, но вторая улика однозначно указывает на Кляйна.