Либерти подскочил к «Белл‑47», опередив Гордона и его людей. Я хотел оттащить его, но Гордон одобрительно хмыкнул:

– Конечно, малыш, можешь сесть рядом со мной. Тебе будет удобно, а я буду разговаривать с твоим папой.

– А где же сядет пилот? – спросил я.

– Я и есть пилот. Вы думали, я беру эту ораву с собой?

Охранники Гордона уже шли к «мерседесам».

– Неужто вы струхнули, Кьюнан? Если желаете, мы можем поговорить в гостинице, но представьте себе, как огорчится парнишка!

Либерти благодарно улыбнулся ему.

– Ну, хорошо, – пробурчал я. Вероятно, по закону я должен был получить письменное разрешение от матери Либерти и от десятка социальных работников, но за две ночи, проведенные в шалаше, мальчишка заслуживал награды.

– Я налетал почти двести часов, – похвастался Гордон – Как тебя зовут, мальчик?

– Меня зовут Либерти, – пропищал шотландский бродяжка. Фамилию свою мерзавец опустил. Гордон дал мне пару наушников и микрофон и показал, как с ними обращаться. Затем он протянул такие же Либерти, но я объяснил, что мальчик глухой.

– Зато соображает он не хуже некоторых, – прогремел он, поворачиваясь к пульту управления. Мотор взревел, он поднял рычаг слева от себя вверх, другой, справа, толкнул вперед, и мы поднялись в воздух. Способ передвижения Гордона действительно впечатлял. Разговаривать было невозможно даже в наушниках, так что я сосредоточился на открывающемся внизу пейзаже.

Вокруг лежали покрытые снегом холмы, а когда мы взяли курс на юго‑запад, к Ливерпулю, устью Мерси и Валлийским горам, под нами зазмеились черные ленты М‑61 и М‑6.

– Летим по живописным местам, – сказал Гордон. Когда мы перестали подниматься, шум немного стих, только методично стучал пропеллер. – Значит, вам нравятся черные женщины, Кьюнан? – Он словно продолжил прерванный разговор.

Я понимал, что он хочет меня зацепить, но еще не понял, зачем ему это надо.

– Не больше, чем белые, – осторожно ответил я. – Мать Либерти, если вы говорите о ней, белая, шотландка. И я уже объяснил вам, что мальчишка не мой.

– Ну, ну, обиделся. – Он похлопал меня по плечу. – Я знаю, что вы человек независимый. Я немного изучил вашу биографию и должен сказать, она меня впечатлила. Ваша жена была африканского происхождения, училась на медицинском факультете, верно?

Меньше всего мне нужно было сочувствие этого плутократа к моей личной трагедии. Однако, повернувшись к нему, я увидел, что сочувствием и не пахло: улыбка, игравшая на его губах, сверкала как топор, опускающийся на шею приговоренного. Я почувствовал отвращение, но постарался его скрыть. Если и ссориться с таким экземпляром, как Гордон, то едва ли на высоте тысячи футов над долиной реки Мерси, в управляемом им вертолете.

– А что вы думаете обо всем этом? – широким жестом он показал на расстилающийся внизу пейзаж.

Поскольку его рука очертила большую часть Северо‑Запада Англии и изрядный кусок Уэльса, я не нашелся, что ответить.

Гордон поднял обе руки к лицу и подкрутил свои пышные брови. Этот жест выглядел совершенно удивительно: было такое впечатление, что он крутит ручки настройки собственной головы.

– Они могут устраивать Олимпийские игры в Манчестере или в Ливерпуле хоть каждый год, но не возродят этот регион. А я знаю, как это сделать. Я немного покатаю вас по окрестностям.

Глаза его сверкнули безумием, хотя кто‑нибудь, возможно, и назвал бы это вдохновением. Он сбросил свою кожаную куртку и расстегнул ремень безопасности, мешавший его жестикуляции.