Он посмотрел на нее, на цветок у ее виска.

— Да, — согласился он.

И подумал, что она тоже красива. И что она тоже умрет.

* * *

Весь следующий день после их прихода в Гхаролинг она провела наедине с настоятелем, Кхионглой Ринпоче. Она появилась уже вечером, и лицо ее было серьезным, и как ни старался Кристофер, он так и не смог заставить ее улыбнуться. Она не рассказала ему, о чем говорила с настоятелем.

Они спали в разных комнатах, и этой ночью она не пришла к нему. Он ждал ее до рассвета, но в конце концов смирился с тем, что она не придет, и проспал все утро.

Так прошла неделя; они ели, отдыхали, набирались сил перед предстоящим путешествием. Каждый день они выходили из монастыря и гуляли по зеленой долине или сидели на берегу реки. Казалось, что Дорже-Ла остался где-то в другом мире, и его ужасы здесь казались невозможными. Став любовниками, они оказались в мире, созданном для любви. Все остальное казалось кошмаром и плодом фантазии. Но когда она возвращалась после разговоров с настоятелем, глаза ее были печальны, и ни солнечный свет, ни его ласковые слова не могли развеять эту печаль.

— Ты действительно любишь меня, Ка-рис То-фе? — как-то спросила она.

— Да, маленькая Дролма, — ответил он.

— Пожалуйста. Я ведь просила тебя, чтобы ты не называл меня так. — Лицо ее стало озабоченным.

— Почему?

— Потому что.

Он нахмурился.

— Она все еще живет в тебе? — поинтересовался он.

Она кивнула. По воде побежала рябь.

— Да, — ответила она. — Несмотря ни на что, она живет во мне.

— Понятно. Что ж, прекрасно, я обещаю не называть тебя так, если ты пообещаешь называть меня так, как называют меня друзья.

— Как?

— Крис.

— Ка-рис. — Чиндамани рассмеялась. — Хорошо. Отныне я буду звать тебя Ка-рис.

Он улыбнулся ей.

— А ты, — спросил он, — ты действительно меня любишь?

Она склонилась к нему и поцеловала его. В небе парил бородач-ягнятник.

Они разговаривали о его жизни: Индия, Англия, война. Все это было для нее ново и выходило за пределы ее воображения. Когда он говорил о городах, она могла представить лишь гигантские монастыри, кишащие людьми. Когда он рассказывал о кораблях, бороздящих морские просторы между Индией и Англией, она представляла лишь огромные просторы, засыпанные мягким снегом. Река, около которой они сидели, была первой текущей водой, которую она видела, и она просто не могла представить себе океан. Когда он рассказывал о танках и аэропланах, она недоверчиво качала головой и закрывала глаза.

Как-то раз над их головами пролетела первая бабочка, яркокрылая, обреченная на смерть до заката солнца. Он посмотрел на нее и вспомнил оперу Пуччи-ни, Баттерфляй, год за годом ждущую возвращения Пинкертона, и подумал о восточной верности и западном предательстве.

— Моя Баттерфляй, моя бабочка, — пробормотал он, задумчиво гладя ее по щеке.

Она улыбнулась и посмотрела на него, думая о разрисованных крыльях, прешелестевших над ней мгновение назад. Он отвернулся, вспоминая разрисованную сцену и женщину в кимоно, умирающую от любви, ждущую, когда на далеком горизонте появится дым.

В пещере над монастырем жил старый отшельник, гомчен, которого замуровали здесь, когда ему было двадцать лет, то есть сорок лет назад. В пещере не было ни окна, ни двери, зато там начинался ручеек, который проходил через небольшое отверстие в стене и сбегал вниз, впадая в реку. Каждое утро крестьяне оставляли у отверстия еду и каждый вечер забирали пустую миску. Кроме еды ничто не проникало в пещеру и ничто не выходило из нее: ни свет, ни звук, ни запах.