— Пожалуйста, Стефоми, скажи мне, — повторил я. — Мне кажется, что я уже знаю, и если придется, то смогу подтвердить свое предположение.

— Ну хорошо, — сказал он, ставя на стол стакан. — Все это ты посылал себе сам.

— Всё?

— Да. Я не знаю насчет этих записок, но полагаю, что фотографии были спрятаны в адресованных тебе посылках по твоей просьбе и что затем ты под тем или иным предлогом просил отправителей отсылать их на твой новый адрес в определенный день.

— Но кто же тогда фотографировал вот это? — спросил я, протягивая ему снимок, где запечатлены Стефоми и я.

— Ты, — ответил Стефоми. — Камера была скрыта и приводилась в действие от таймера.

— Но почему я стал бы посылать себе фото, настраивающее меня против тебя?

Он криво усмехнулся:

— Потому что ты слишком хорошо меня знаешь, Габриель. Ты хотел, чтобы я оставил тебя в покое и не оказывал тебе дружеской поддержки после того, как ты потеряешь память. Ты хотел остаться один. Мне эта идея не очень нравилась. Остальное ты знаешь. Я полагаю, ты пытался возбудить в себе настороженность по отношению ко мне, если я вдруг объявлюсь около тебя.

— А что ты скажешь относительно Анны Совянак? Я знал, что ее тело положат под мемориалом Плакучей Ивы?

— Откуда же ты мог это знать? — спросил Стефоми, внимательно глядя на меня. — Ведь, насколько я понимаю, ты едва ли был с ней знаком.

— Тогда почему…

— Это совпадение, Габриель, — резко перебил меня Стефоми. — Ты не мог знать, что киллер оставит ее тело под мемориалом. Я предполагаю, что ты упомянул его на обороте фотографии только лишь потому, что она — еврейка. Послушайся моего совета, не трать время зря, пытаясь отыскать логику в том, что ты совершил. — Он сделал жест в сторону разложенных перед нами на столе вещей. — Ты хотел помучить себя. И больше ничего.

Какое-то время мы сидели молча. Да, безусловно, Стефоми прав. Наверное, я не мог знать, где окажется тело Анны Совянак. Это было не более чем совпадение.

— Моя потеря памяти была нелепым происшествием, — нарушил я наконец молчание. — Каким образом мог я предвидеть, что это произойдет? Разве мог я как-то планировать это?

Стефоми пожал плечами:

— Я не знаю, Габриель. Когда я прежде спрашивал тебя об этом, ты сказал, чтобы я отстал от тебя и что ты знаешь, что делаешь.

— Я терял рассудок, да? — спросил я, переходя почти на шепот. — Раньше я был другим? Таким неискренним, извращенным человеком?

— Нет, прежде ты был в основном таким же, — ответил Стефоми. — Но…

— Но что? — быстро спросил я, немедленно воспользовавшись заминкой в его ответе.

Стефоми вздохнул:

— Понимаешь, Ники позвонила мне примерно за неделю до своей гибели. Она была… она сказала, что беспокоится за тебя. Она хотела встретиться со мной, но в то время я был в Японии и не мог приехать сразу.

— А почему она беспокоилась?

— Она не стала говорить об этом по телефону. Я должен был возвратиться в Англию через пару недель и после этого собирался повидаться с ней. — Он пожал плечами. — Честно говоря, по моим предположениям, дело было в том, что ты сообщил ей о своей способности видеть дьяволов, и это сильно ее встревожило.

— Ты хочешь сказать, что прежде она об этом не знала? — спросил я.

— Думаю, не знала. Ведь рассказать кому-либо об этом весьма непросто. Но каким бы ни было состояние твоего разума прежде, после их гибели ты, безусловно, совершенно утратил уравновешенность.