|
Часть была новыми - народ стремился жить возле тракта. Но когда Мертвые земли наступили, поселения оставили - а кто не оставил, тот вымер или был убит набежавшими из пустыни дикими.
-Если я не ошибаюсь, километра через три будет Береговая Охранка, и речка Куманика. Единственное оставшееся поселение. Пара писем туда.
-Говорят, там мор, - вставил Ганнслингер.
-Брось, - Водила чуть притормозил перед ухабом, багги мотнуло, двигатель кашлянул, задребезжал клапанами, - Генетические изменения. Они слишком близко к пустыне. Ребята уверенно идут к тому, чтобы стать дикими.
Поляков кивнул. Четыре письма были в этот городишко. Мор там, или не мор, а люди ждут.
Города призраки проскакивали на скорости, вихрем проносились через мертвые, иссохшие улочки, а кое-как собранные лачуги смотрели им вслед черными провала выбитых окон. От рева двигателя в строениях начиналось шевеления, да оставалось еще чувство, что кто-то тупо, но пристально смотрит на пришельцев. Не любил Константин эти городки - мертвые снаружи, но полные какой-то потаенной жизни внутри немые свидетели прошедших лет. По опыту курьер знал - такие города редко пустуют. И живут там, как правило не люди.
Въезд в Береговую Охранку преграждал выцветший, ржавый шлагбаум. Выглядел он нелепо, тем более, что никакого забора рядом не имелось. По правому борту машины тянулась рыжая извилистая лента реки. Вместо воды там была пыль, из-за чего речка казалась точной копией тракта.
-Что такое куманика? - спросил Водила.
-Ягода, - сказал Поляков, - обладала наркотическим действием. Вызывала состояние называемое "кумар".
-Эй, там! - крикнул от шлагбаума, - Вы кто! Смотрите, у нас ружья есть!
-Да курьеры, мы курьеры!! - заорал Водила, - Письма привезли! Открывай что ли!
Береговая Охранка тоже вымирал. Как река с обнажившимся руслом, он только сохранял видимость поселения. Багги медленно катился по центральной улице, вздымая красноватую пыль в пропитанный духотой воздух. Отчетливо пахло гнилью и нечистотами. Где-то плакал ребенок. Перекошенные лачуги были темны и с виду безжизненны, но где ни будь в глубине нет-нет, да мелькнет человеческое лицо. В конце улицы, на покосившимся от времени бетонном столбе подобно жутковатой грозди винограда висело пять фигур, с первого взгляда на которые пробирала дрожь.
-А они не слишком стремятся стать дикими, - сказал Ганнслингер, - раз вешают своих мутантов.
К багги стал стекаться народ - все худые, выжженные солнцем, смотрели с непонятной надеждой. Поляков поднялся, и, держа в руках пачку писем, стал выкрикивать фамилии адресатов, как делал до этого много раз. К нему тянулись скрюченные руки, и тогда он отдавал письма, и каждый раз наблюдал странную вспышку счастья на изможденных лицах горожан. Что их делало такими счастливыми? Не от того ли, что чувствуют себя не забытыми? Что о них помнят? Те триста километров, что отмахали от последнего цивилизованного поселения для них все равно что три или тридцать тысяч - невообразимая, невозможная пропасть.
-"Почта, - это нити, связывающие мир, - подумал Поляков, отдавая очередное письмо - то, что не дает ему окончательно развалиться".
-Как у вас тут? - спросил Водила старика, сморщенного и согбенного до того, что возраст уже не угадывался.
-Живем, потихоньку. Народ болеет, но все незаразно. Говорят, болезни передаются по наследству. Мутантов вот, вешаем, чтобы генофонд, значит, не портили. Мусорщики еще лютуют очень. Волки...
Старик ждал письма, но так и не получил. Народ на площади потихоньку рассасывался, мутанты качались на ветерке как диковинные сумрачные мобили. Горожане говорили Полякову спасибо, и храни тебя Бог, и ты там поосторожней в пустыне, и я счастлива, от того, что еще есть такие люди как вы.
-Я слышал, вы в Гробницу собираетесь? - спросил старик.
-Именно, - произнес Водила, - письмо туда есть.
-Это ж, кому?
-Как кому? - спросил Поляков, - там же живут. |