— Впечатляет, — признал он, — но почему мотоцикл?

— Это то, о чем наш фильм.

— Что вы хотите сказать? Ведь в фильме нет никаких мотоциклов, не так ли?

— Фантазия, — пояснил я. — Наш фильм о том, как необходима фантазия.

— Призрачные любовники? — с сомнением хмыкнул он.

— Фантазия дополняет то, чего нет в жизни, — обронил я. — Этому парню с мотоциклом восемнадцать лет, он добрый малый, имеет постоянную работу, приносит своей престарелой соседке покупки на дом, а в своей придуманной жизни он — адский всадник верхом на ревущем сгустке энергии, весь в черной коже и металле. Он играет в то, чем не смог бы и, вероятно, не захотел бы стать в реальности, но, воображая себе это, он делает свою жизнь более полной, насыщенной.

Нэш стоял неподвижно.

— Вы говорите так, словно одобряете все это.

— Да, одобряю. Я полагаю, что добрая и яркая придуманная жизнь спасает несчетное количество людей от тоски и депрессии. Она дает им ощущение собственной индивидуальности. Они изобретают самих себя. Вы отлично знаете это. Вы сами — фантазия для множества людей.

— А маньяки-убийцы? Они тоже фантазируют?

— Для любых небес есть свой ад.

Монкрифф позвал:

— Готово, Томас, — и Нэш, ничего не ответив, пошел на то место, откуда должен был войти в кадр, остановиться, повернуть голову и увидеть Билла Робинсона, живущего в дарующей смелость стране грез.

Эд обошел круг, объясняя всем соседям, что необходимо соблюдать тишину. «Мотор!» — выкрикнул он. Камеры заработали. Эд крикнул: «Пошел!» Нэш шагнул, остановился, повернул голову. Великолепно! Билл Робинсон уронил кусок выхлопной трубы и сказал:

— Извините.

— Стоп, — с отвращением произнес Эд.

— Не говори «извините», — сказал я Биллу Робинсону, подойдя к нему. — Не имеет значения, если ты что-то уронишь. Не имеет значения, если ты выругаешься. Это нормально. Только не говори «извините».

Он усмехнулся. Мы начали снимать сцену снова. Он сваривал вместе два куска блестящего металла, деловито, словно на него не пялились пятьдесят человек.

— Стоп! — с одобрением крикнул Эд, и соседи зааплодировали.

Нэш пожал Биллу Робинсону руку и раздал автографы. Мы продали кучу билетов на будущий фильм, и никто не воткнул мне в спину нож. Словом, выдался неплохой вечер.

Вернувшись в «Бедфорд Лодж», мы с Нэшем вместе поужинали в номере.

— Продолжим разговор о необходимости фантазий, — сказал он.

— О… я… — Я помялся и умолк, не желая выставлять себя дураком.

— Продолжим, — настаивал он. — Люди говорят… фактически, я говорю… что актерское ремесло не есть подходящее занятие для серьезного человека. Объясните мне, почему это так.

— Мне нет нужды объяснять это вам.

— Тогда скажите мне, почему вы занимаетесь сотворением фантазий?

— Выпейте вина.

— Не уходите от ответа, черт побери!

— Ну что ж, — начал я, решившись наконец высказаться. — Когда-то я хотел стать жокеем, но вырос слишком большим. Как бы то ни было, в один прекрасный день я пришел к доктору по поводу травмы плеча, которую получил, упав на скачках. И доктор спросила меня, чем я хочу заняться в жизни. Я ответил: «Хочу быть жокеем», — и она сердито прочла мне лекцию о том, как легкомысленно я трачу отпущенное мне на земле время. Я спросил ее, какое же занятие она могла бы порекомендовать, и она сурово ответила, что единственным полезным и достойным занятием является медицина.