— Какая чепуха!

— Она презирала меня за то, что я хотел всего-навсего развлекать людей.

Нэш покачал головой.

— Полагаю, я дал разумное объяснение, — сказал я. — Я по-прежнему развлекаю людей и, наверное, буду развлекать и в дальнейшем, и я убедил себя, что мое дело приносит по меньшей мере столько же добра, сколько успокаивающие лекарства. Любой может пойти туда, куда ведет его сознание. Можно жить в воображаемом мире, не испытывая реального ужаса или реальной боли. Я создаю образы. Я открываю дверь. Я могу воспламенить… и могу исцелить… и успокоить… и дать людям понимание… И, ради Бога, забудьте все, что я тут наговорил. Я просто пытался развлечь вас.

Нэш задумчиво пил вино.

— А в этом фильме, которым мы занимаемся, — сказал я, — призрачные любовники делают существование отвергнутой жены более счастливым. Это лучший способ, который она может противопоставить роману ее мужа с ее сестрой. Это ее убежище… и ее месть.

Он криво улыбнулся.

— Мой персонаж — дерьмо, не так ли?

— Он человек, — отозвался я.

— Вы собираетесь купить Говарда на ее самоубийство?

Я покачал головой.

— Я уверен, что она не повесилась. Но не беспокойтесь, ваш персонаж отомстит за ее смерть и предстанет средь аромата роз.

— Говард написал эти дополнительные сцены?

— Еще нет.

— Вы жулик, Томас, вы это знаете?

Мы мирно завершили ужин и вместе с Монкриффом расписали завтрашние съемки, которые должны были проходить в декорации, похожей на столовую Лондонского литературного клуба, теперь уже полностью готовой.

После этого совещания я с облегчением стащил свой бронежилет, вымылся, ухитрившись не намочить повязку, и, выйдя из душа в трусах, решил, что перед тем как забраться в постель, всего лишь быстренько гляну на газетные вырезки о смерти Сони. Два часа спустя, уже натянув пижаму, я сидел в кресле, восхищенный и ошеломленный, начиная понимать, почему Пол так отчаянно хотел забрать книги Валентина и почему, вероятно, Валентин не хотел отдавать их ему. Оставляя их мне, сравнительно чужому человеку, старик думал сохранить в тайне факты, содержащиеся в статьях, поскольку я не должен был понять значения этих вырезок и мог попросту выбросить их. Он и сам хотел сделать это, но спохватился уже слишком поздно, когда его прогрессировавшая болезнь сделала задачу непосильной. Пол хотел получить книги и бумаги Валентина, и Пол был мертв. Я посмотрел на бронежилет из дельта-гипса, лежавший на столе, и почувствовал сильное желание снова влезть в него, даже в два часа ночи. Рассказывая мне о Соне, Валентин назвал ее мышкой, но он явно не думал так о ней, когда она была жива. В папке со статьями хранились две большие фотографии прелестной молодой женщины, беспечной духом и, не мог не отметить я, вкусившей немало от наслаждений плоти. Одна фотография была четкой, контрастной и черно-белой, размером восемь на десять дюймов, копией цветного фото «Соня и Свин», которое показывала мне Люси. На фотографии Валентина молодой человек отсутствовал. Соня улыбалась одна. На второй фотографии Соня была в свадебном платье, но снова одна, и снова в ее глазах не было ничего от девственницы. Моя мать однажды сказала мне, что у женщины, переспавшей с мужчиной, появляются на нижних веках маленькие складочки, которые становятся заметны, когда она улыбается. На обеих фотографиях Соня улыбалась, и маленькие складочки были видны отчетливо. Валентин сказал, что в книге она подана как несчастная сучка, но этими словами он хотел ввести меня в заблуждение. В папке хранились вырезки из множества газет, и те заметки, в которых высказывались самые грязные предположения насчет неверности миссис Уэллс ее мужу Джексону, были кем-то — и это мог быть только сам Валентин — многократно перечеркнуты красной шариковой ручкой, и, словно крик боли, поверх них было написано: «Нет! Нет!» Я вынул из папки все бумаги и обнаружил, что под фотографиями и целым ворохом вырезок лежали две ломкие засушенные розы, короткая записочка насчет подковывания лошади, начинавшаяся словами: «Милый Валентин», и обрывок белоснежных кружевных трусиков.