— Почему ты об этом спрашиваешь?

Рене смутился. Слишком много знать не всегда полезно.

— О, это просто предположение… Ведь говорили о том, чтобы несколько изменить имидж Дикки… и что они поют, эти «кришны»… И что уже нашлись, не знаю чьи-то там дети, у которых неплохо идут дела…

— Как не знаешь чьи! «Божьи дети», невежда!

— Да… Все-таки одно с другим…

— Одно с другим — дурацкая мысль. Абсолютно идиотская. Убогая. Я поразмыслю об этом.

— А!

— Да. И давай приглашай их. Фанаты воротят от них рожи, Дикки совсем перестал разговаривать с ними, потому что врач вбил ему в голову, будто от них вся невезуха. Можно оказать им любезность. Она ничего не стоит.

По физиономии Рене легко догадаться, что ему-то она будет стоить немало бутылок розового вина и холодных цыплят.

— Ладно, я тоже дам денег. Эх! Влетают они мне в копеечку, эти детки! Валяй запиши на меня пятнадцать литров и дюжину цыплят. Эти посвященные много жрать не должны.

Алекс настолько привык ворчать по поводу и без повода (без этого куда бы все делись?), что не заметил, как на лице Рене изобразилось легкое удивление при сообщении, что «кришны», как он упрямо их называл, «влетают в копеечку». Это потому, что он, Алекс, совсем вымотался, а сегодня даже не 15 августа! Надо держаться.

Надо держаться. Сегодня они друзья, завтра — враги. Роже Жаннекен уже совсем перестал понимать, кто есть кто: врагами они стали после приезда Мари-Лу. Если не упоминать историю с Колеттой, которую Дикки, похоже, воспринимает как проклятие, несправедливо обрушившееся и а его голову, тогда как Роже прекрасно знает, что оно было всего лишь заслуженным возмездием: если бы Дикки отказался, как должен был бы это сделать, откровенно торговать собой, то ничего бы не случилось. Но он ребенок. И Мари-Лу — это слабость никем не понятого, нелюбимого ребенка. А теперь они опять друзья. Потому что дела идут плохо. Ясно, что в дни торжества Дикки, например в отдельные вечера, тут же перестает меня замечать. Он перестает быть растерянным молодым человеком, превращаясь в свой имидж, как все они говорят… Но сейчас они друзья. Почему Роже Жаннекен стал так сильно, так отчаянно цепляться за эти мгновенья доверия Дикки? Это ловушка, ведь он слишком долго отвергал всякую слабость, всякое сочувствие. Он больше не узнает себя. Дикки наверняка снова принимал наркотики. Часто ненадолго куда-то исчезал. Он мне доверяет. И Роже молчит, не предупреждая Алекса. Но когда он молчит, видя слишком блестящие глаза, лихорадочное возбуждение, состояния эйфории у Дикки, сменяющиеся депрессией, то чье это молчание — друга или врага? Он уже не знает. И больше не желает знать. Боится понять. Он участвует в турне. Он молчит. Надо держаться…

Клоду также очень хотелось бы держаться. Не думать, чем все кончится. Быть равнодушным к той тревожной атмосфере, которая воцарилась среди участников турне. Но что значит для него это турне? Туман, похожий на алкоголь. Ему отлично известно, что он не сможет всю жизнь пить. Что турне закончится и понимание, почти комфорт, окружавшее его страдание (рану промывают и перевязывают каждый день), исчезнет, что ярость, ненависть, злоба, которые ему удалось в себе заглушить, снова выплывут наружу…

Но вот на добрый час раньше — как раз в самое недоброе время — под стеклянной крышей этого уродливого отеля, на террасе которого Клод допивает свой кофе (привычка, ничего не поделаешь!), появляется Полина.

Все объединилось, чтобы привести его в дурное настроение: воспоминание о похмелье сверлит затуманенную снотворным голову; обед, который он только что закончил, одновременно и несытный и тяжелый.