Все объединилось, чтобы привести его в дурное настроение: воспоминание о похмелье сверлит затуманенную снотворным голову; обед, который он только что закончил, одновременно и несытный и тяжелый. Даже Полина, что неожиданно возникла перед ним с выражением скромной дерзости на лице, в этот послеобеденный час кажется ему особенно жалкой.

— А вот и я!

— Почему ты говоришь, а вот и я? Ты что, двести километров оттопала? Мы договорились на четыре часа, на половину пятого…

— Я не знала, куда идти, — сказала Полина, впрочем, без тени раскаяния. — Это очень грустно, вот и все. — И она совершенно непринужденно уселась в бамбуковое кресло напротив, раскинув руки.

— А где же Анна-Мари? — мрачно спросил он.

— После раздачи автографов вчера вечером я ее потеряла из виду. Наверно, нашла себе кого-нибудь на ночь, — невозмутимо ответила Полина. — Можно мне заказать кока-колу?

— Ах, так! Она, наверно, нашла себе кого-нибудь! Может, нашла прямо на улице? И ты считаешь это абсолютно естественным! Одобряешь!

— Я считаю это естественным для нее, — объясняет Полина, нисколько не волнуясь, но слегка удивляясь реакции Клода. — Я знаю ее получше вас! Вы шокированы, крестный?

— Шокирован не то слово… Ведь она могла предупредить… Меня это расстраивает. Мы договаривались не об этом.

Он ясно понимает, что выглядит наивным, увидев, как Полина выпрямляется в кресле и терпеливо ему втолковывает:

— Надо ее понять, крестный. У нее не так много возможностей.

Клод, конечно, обратил внимание на «возможности», какие предоставляет турне. Он сам, если бы захотел… Жоанна — прехорошенькая голландка… Джина — полненькая миловидная итальянка… Но у него нет никакого желания. Он даже не думает об этом. Ничего, кроме той страшной пустоты, что зияет в груди в промежутках между принятием снотворного «Нейропакс» и виски «Гленфиддиш», ставшими его ангелами-хранителями. Но ведь Анна-Мари, ее восемьдесят килограммов, ее личико располневшей мадонны и ангельский голос — вся она необходима для его, Клода, успокоения, для его мечты. Для того красивого и трогательного «заячьего» мирка, без которого он все еще не в состоянии обойтись. Она не имеет права, в растерянности повторяет он про себя. Она все разрушает. Не имеет права. Пусть так, но при чем тогда эти ее песенки гида, преданность беспорочному и бестелесному Дикки? Значит, и тут она урывает свой кусок, не упускает «возможности»? И Клода, которому выпала легкая жизнь (или он просто так считает), человека слабого и доброго, Анна-Мари приводит в бешенство.

— Шлюха, — говорит он вслух.

Полина в упор смотрит на него.

— Анна-Мари или Фанни? — словно угадывая его мысли, спрашивает она.

Клод с ног до головы дрожит от злобного возбуждения. От потребности обидеть, с которой он почти не в силах совладать. Этой Полине не пристало умничать. Ей незачем быть умной. Эта девушка, смотрящая на него с восхищением и сочувствием, даже не догадывается о том дурном и преступном, что копошится в его душе… Тристан, благородная рана, «вам плохо, не правда ли?». Она думает, что это красиво и изысканно, когда тебе плохо… Он хотел бы…

Он хотел бы что-нибудь выпить. Но еще совсем рано! А сегодня он чувствует себя так плохо, что знает — опьянение пройдет слишком скоро и он снова окажется один на один с этим омерзительным месивом воспоминаний…

— Вы не хотите сыграть в скрэббл? — участливо спрашивает Полина. — Ведь у нас еще час времени… Или сходить в кино? Мне необязательно быть на репетиции.