— Я прекрасно понимаю, что Дикки необходим покой, — повторил он, — но все-таки не слишком забивайте ему голову вашими…

— Помилуйте, Алекс! Где вы в последние дни начитались этого? Неужели вы верите во все эти побасенки, в промывание мозгов, колдовство, дурной глаз… Может быть, все это и существует, но только не здесь, поверьте мне! Хотите, я покажу вам нашу ткацкую мастерскую, наш музыкальный зал, столовую, номера для гостей с ваннами? Верьте мне, у нас нет ничего таинственного, ничего, что может вызвать у вас тревогу за вашего Дикки, я бы сказал, нашего Дикки.

Алексу стало немного стыдно. Было ясно, что намеки Роже все-таки на него подействовали.

— Вы знаете, всякие мысли лезут в голову, — неуклюже признался он.

— И я догадываюсь, от кого они исходят… Если б вы знали, как все это меня огорчает! — сказал толстяк с какой-то неожиданной искренностью. — Когда-то мы были так близки… Кто знает? — спохватился он. — Может, Дикки снова нас сблизит? Знаете, со дня своего приезда сюда он не принимал наркотиков, хотя возможность для этого была. Мне хотелось проверить его, но я вижу, что он не дошел до стадии, внушающей беспокойство. Когда мы прекратим давать ему транквилизаторы и он начнет заниматься медитацией, я уверен…

Алекс снова разволновался:

— Вы считаете, что ему нужна медитация? Она ему необходима?

Подобное непонимание все-таки вызвало у отца Поля некоторое раздражение.

— Надеюсь, вы не думаете, что я поставлю его на ноги, заставив лепить горшки из глины?

По убийственной жаре Роже Жаннекен обогнул замок и спустился к сторожке. Решетчатые ворота были открыты. Грунтовая дорога вела к шоссе; деревня находилась в трех километрах. На стоянке железный навес укрывал от солнца роскошный автобус, развозивший «детей счастья» во время турне, «мерседесы» Дикки и отца Поля, чей-то старенький голубой «ситроен». Направо высохшее поле, где торчало несколько хилых сосенок, обезображенное металлическими ангарами, — для чего они предназначались, было непонятно; жалкое зрелище являли группки людей, лежащих, сидящих на раскаленной земле, прячась от жары под импровизированными навесами (спортивными куртками, натянутыми на ветках, кусками ржавого железа) или развалившихся на помятых одеялах, расстеленных спальных мешках. Кое-кто ел, разложив какие-то жалкие припасы прямо на газетах. Это были фанаты, ожидающие новостей о Дикки.

К Роже тут же бросились две-три фигуры.

— Ну что, доктор? Вы его видели?

— Нет.

— Но есть у вас какие-нибудь новости? Ему хоть лучше? Что он говорит? Когда мы увидим его?

— Его лечат?

— Что за штучки они с ним проделывают? Вы-то хоть знаете? Что это за штучки? Католицизм или дзен?

— А сам Дикки согласен с этим? Участвует он во всем этом? Или просто отдыхает?

— Почему нам ничего не сообщают?

— Да, почему? Ведь все-таки мы — его фан-клуб!

Здесь был механик Фредди, совсем растерянный оттого, что ему больше не надо таскать инструменты, и ни на шаг не отстававший от Дирка, словно бродячая собака, привязавшаяся к первому встречному; Жан-Пьер и Марсьаль, плохо выбритые, но держащиеся молодцом; пожилая мадам Розье, которая с энергией освоительницы новых земель устроила себе ложе в тени ангара и теперь готовила растворимый кофе; Джина, Полина, Анна-Мари, Аделина, Давид; какая-то Мюриэль или Мириам; две Патриции; Лионель — молодой торговец грампластинками из Ниццы; девушки и парни из группы «Центр», державшиеся особняком; Эльза, которая сгорала от нетерпения, потому что была старше всех, исключая мадам Розье, каковую она находила «недалекой».