— Знать — занят.

— Хм, занят…

— Ты, князь Мисаил, по многим землям странствовал…

— Да уж, помотался немало. И вот что хочу сказать — очень уж мне хочется в Монголию, на Гуюка взглянуть, на матушку его Туракину-хатун, почтение свое засвидетельствовать. Ты сама-то, душа моя, не думаешь туда съездить?

— Нет пока.

— А зря, зря. Говорят — сам царевич Сартак хочет. Вот прямо сейчас, по зиме.

— Сартак? — голос красы степей дрогнул. — Откуда ты, князь, про царевича знаешь? О том, что он ехать хочет?

— Так о том, душа моя, все давно знают. Надо ему ехать, надо! Да и тебе бы не худо. Подумай сама…

— Я подумаю.

— Вот-вот. Давеча слыхал, как Берке-князь про царевича и про тебя, госпожа, плохие слова говорил.

— Что за слова?

— Ой! И язык-то произнести не поворачивается. Чую, одна у тебя защита — в Монголии. Ехать, ехать надобно.

Ратников при этих словах едва не поперхнулся: вот ведь гад! Правильно предупреждал Савва — Мишка Черниговский интриговать начнет, ему терять нечего. А для Ак-ханум, между прочим, поездка к Туракине и Гуюку — прямая гибель! И она про то знает, но… если поедет Сартак… А князь ведь к нему обязательно наведается!

— Ах, душа моя… это что за девица? Ну вот, которая только что вино приносила.

— Анфиска, рабыня моя.

— Анфиска-рабыня… Душа моя, госпожа лучезарнейшая, ты в кости играешь?

— Иногда.

— Давай-ка бросим, а? Так, от скуки. Я сани свои поставлю, а ты… да хоть ту Анфиску. А? Сыграем?

— Нет… может, в следующий раз. Ты ведь, князь, заглянешь еще?

— Обязательно, лучезарнейшая, обязательно! Так я у тебя заночую?

— Ночуй. В гостевой зале места много. А слуг твоих я уже велела покормить.

— Вот и славно, ай, славно, гостеприимнейшая госпожа. Давай-ка, выпьем… От так… Хорошо винцо-то, вкусно. Где только берете такое? Из Кафы? Можно и еще выпить… не грех… Госпожа моя! Ты мне ночью-то Анфиску-рабыню пришли… почесать на сон пятки. Пришлешь?

Ничего интересного Ратников больше не услышал, да и гость что-то уж очень быстро захмелел, да так, что вскоре послышался храп.

— Утчигин, Уриу! — громко повала хозяйка. — Тащите гостя в опочивальню. Да… скажите, чтобы Анфиска к нему заглянула… буде проснется если.

Ак-ханум, Ак-ханум… Сама себе госпожа, повелительница рабам да слугам. А времена-то для женщин стоят черные — куда не кинь, что в Европе, что в Азии, что на Руси-матушке. Лет в двенадцать-тринадцать девок (любых — и знатных, и простолюдинок) выдавали замуж (безо всякой, конечно, любви, по родительскому расчету), лет в четырнадцать юная, жена рожала первого ребенка… и потом дальше — по одному почти каждый год, пустыми женщины не ходили, кто бы позволил, да и противозачаточных средств не было. Вот этак к тридцати годам — пятнадцать рожденных детей, из которых семь-восемь умирало во младенчестве, не дожив и до года, да еще пяток — сразу после. Таким образом, до детородного возраста доживало трое — четверо. И опять — в тринадцать лет замуж — и рожать, рожать, рожать…

Такие соломенные вдовушки, как Ак-ханум, — редкое исключение.

— Ты здесь, Мисаиле?

Господи… до боли родной голос!

Поставив кирпич на место, молодой человек рванулся к двери:

— О, моя госпожа!

Ак-ханум явно была под хмельком — раскрасневшаяся, веселая, к тому же еще и пошатывалась, что у монголов зазорным не считалось.