|
От всего этого, от музыки весенней, от теплого ветра, от щебета птичьего у Миши захолонуло в груди острой грустью. Господи, Господи… Да когда ж это все кончится-то? Когда же они выберутся наконец отсюда? Дай-то бог успеть до весны, по зимникам. Заложить тройку вороных в сани и рвануть со свистом — по степи, через замерзшие болотины, к теплому Азовскому морю и дальше — домой, домой, домой… К любимой супруге, к Пашке-младенцу, к… ко всему, чем живешь и что любишь.
— Что загрустил, Мисаил-друг? — похожий на юного индейца Утчигин, проезжая к воротам, спешился, улыбнулся. Ратников тоже улыбнулся в ответ, потрепал парня по плечу: — Весною повеяло, брат. И, знаешь, захотелось вдруг далеко-далеко, в степь. — Так поехали! — сверкнул глазами молодой воин. — Бери коня, садись… Госпожа с нами отпустит. Джангазак, Уриу — все втроем на дальние пастбища едем, проверить, что там да как. — Эх, и я б с вами рванул! — с явной завистью произнес Михаил. — Да не могу — дел много. Сейчас артельщики приедут — надо проследить, показать… — А Рахман? Он-то на что? — Рахман пусть домом занимается. К тому же ты знаешь — госпожа мне куда как больше верит. — Потому что ты ее никогда не обманываешь, — покивал Утчигин. — А Рахман — всегда. — Что же она его не прогонит? — Сам знаешь — хитрые люди тоже нужны бывают. — Хэй, хэй, Мисаил!!! — радостно хохоча, выехали с заднего двора подростки — Уриу с Джангазаком, узкоглазые, смуглые «индейцы», им еще бы перья, да броситься с кручи с кличем: «У-у-у-у, у-у-у! Апачи-и-и-и!!!» Да поснимать скальпы с какой-нибудь бледнолицей сволочи, хоть, скажем, с углицких пропойц-князюшек, до власти да чужого добра жадных. Седой, старый привратник живенько отворил ворота, и трое юношей, радостно крича, выехали из усадьбы да пустили лошадей вскачь — навстречу ясному солнышку, свежему ветру навстречу, навстречу весне… пусть даже и фальшивой. Ратников немного позавидовал этим мальчишкам — ну, до чего ж хорошо! Скачи себе… ни забот особых, ни хлопот. Только что в любой момент убить могут — врагов у Белой госпожи хватает. Ага, вот она и сама из юрты нарисовалась — видать, встала только что, но уже себя в порядок привела: волосы уложила, приоделась в белый свой кафтан-халат-дэли. Ай, красавица, красавица вдовушка — что уж тут скажешь? Только оближешься. Бровь соколиная, солнечно-карие, с зелеными весенними искорками, очи, тонкий — руками перехватить — стан, гибкое юное тело, грудь… бедра… ах, ах… редакция «Плейбоя» в полном составе завистливо пускает слюни — фотографа-то сюда не прислать! — Хэй, хэй, Мисаил! — красавица приветливо помахал рукой. — Ты что так уставился? Нет, нет, не смотри — я еще не накрашена. — Да и не нужно тебе краситься, — весело засмеялся Миша. — Лицо только портить. — Артельщики твои когда придут? — Сказывали — с утра, сразу после заутрени. — Так заутреня-то давно уж… — Так должны бы уж и быть… — обернувшись, молодой человек посмотрел за ворота и с облегчением выдохнул. — Да вон они едут. — Рахман, встреть их и пусть пока ждут! — подозвав домоправителя, деловито распорядилась хозяйка. — А ты, Мисаил, пойдешь со мной. Покажу, где, как да что делать. — Так ясно ж уже… — Пойдем! Ак-ханум повернулась, пошла — ну, до чего ж хороша, прямо не отвести взора! — и эту свою красоту юная госпожа конечно же осознавала вполне и пользовалась. |
