Она не подозревала, - а я не имел права сообщать ей, - что именно так мы и спланировали эту операцию - и давным-давно. По крайней мере, мне казалось, что это было давным-давно. Она думала о совсем другой операции с совсем иными целями, но я не собирался объяснять ей истинное положение дел. То, что план мистера Смита и вся эта антишпионская суета были лишь прикрытием для совсем иного плана, не являлось темой для обсуждения с женщиной, утверждавшей, что работает на мистера Смита.

Чтобы замести следы, мне пришлось притвориться противным. Я сказал:

- При всем уважении, мисс Мередит, мне немножко обрыдли ваши попытки использовать меня в качестве смертоносного оружия и жалобы, когда гора трупов растет медленнее ваших кровожадных аппетитов.

Она холодно посмотрела на меня и встала с табуретки с видом достаточно надменным - впрочем, с надменностью у нее получился бы полный порядок, если бы потолок этой кабины оказался на шесть дюймов выше. Треснувшись головой о металлическое перекрытие, она огорчилась еще больше, испепелила меня взглядом и, протиснувшись мимо меня, вышла вон. Я услышал, как она бежит к своей машине, выглянул из окна и увидел, что "кадиллак" сорвался с места и присоединился к уменьшившейся веренице автомобилей у таможни.

Я глубоко вздохнул и отвернулся. Потом я удостоверился, что Либби благополучно впустили в Канаду, и увидел, как она выехала в левый ряд и стала обгонять машину за машиной, пока не скрылась из вида.

Может, это и годилось для гладких американских шоссе, но в Канаде, как я слышал, дороги куда хуже и к ним надо относиться со всем почтением, особенно если ты едешь в машине, где внешний блеск берет верх над надежностью.

Но это была ее проблема. Меня это как раз мало волновало. Куда полезнее для дела вспомнить нашу старую профессиональную заповедь: то, что происходит в постели, не имеет ничего общего с тем, что происходит за ее пределами. Ночь мы провели отлично, но сейчас стоял день.

Я поел, потом выполнил все таможенные формальности и оказался один на дороге, что вела к шоссе на Аляску, до которого было миль сто. Я думал о Хольце и о том, как он надеется со мной разобраться теперь, когда я не на переполненном пароме, а один в чистом поле.

Глава 23

Пейзажи показались мне чистой фантастикой. Конечно, и берега выглядели довольно живописно, но я родился и вырос в гористой местности, и потому в этом смысле меня поразить непросто. Когда я миновал кручи и утесы побережья, то получил возможность насладиться всеми мыслимыми красками буйной осенней палитры. Мне приходилось видеть нечто подобное в Северной Европе, причем в то же время года, но такие ландшафты скоро не надоедают.

Дорога оказалась такой паршивой, как мне ее описывали, но это только добавило прелести общей картине. В асфальте и бетоне есть что-то отвлекающее, убаюкивающее. Чтобы по достоинству оценить природу, надо объезжать камни, вляпываться в лужи, преодолевать рытвины и ухабы, вдыхать пыль, проникающую через открытое окно.

Следующий и - слава Богу, - последний контакт был намечен на вечер этого дня у границы, в городишке Бивер-Крик. До него нужно было еще пылить по проселку, а потом и по шоссе миль триста. Но времени у меня было навалом, и не было необходимости спешить, рискуя во что-то врезаться. Я ехал не спеша по извилистой дороге с гравиевым покрытием. В этих краях гравий мог означать все что угодно - вплоть до булыжника величиной с голову. Ехал через тундру, если я нашел верный термин для обозначения местности, через которую лежал мой путь.

В этих местах не было следов человеческого обитания, и машин тоже не было. Затем я обогнал автомобиль, судя по сверкающей краске и калифорнийскому номеру, отставший от утреннего десанта. Это был большой "линкольн", а в нем немолодая парочка.

Они явно не хотели, чтобы их новенький автомобиль запачкался или поломался. Во всяком случае, водитель ехал с той же осторожностью, с какой дама пытается перейти вечером мокрую от дождя улицу, не замочив своих выходных туфель.