– Разве мистер Молотов понимает по-английски? – спросил Эссекс.

Молотов тотчас же ответил по-русски, а Троев перевел его слова: – Я понимаю по-английски достаточно, чтобы желать знать больше. Ваш английский язык очень уклончив и грамматика слишком хитроумна.

– Хитроумна? – переспросил Эссекс, садясь рядом с Молотовым на низкий красный диван с золотыми кнопками.

– Давайте скажем так – увертлива, – уточнил Молотов. Он держался за отворот своего синего пиджака, сунув указательный палец под синий шелковый галстук. – На вашем языке легко скрывать свои чувства, поэтому он труден для русских.

Молотов протянул гостям серебряный ящичек с папиросами.

– Мистер Молотов, – сказал Эссекс торжественно. Никому не удавалось реагировать на нападки так дипломатично и с таким достоинством, как это делают государственные деятели Советского Союза на протяжении вот уже двадцати пяти лет.

– Возможно, нас просто не понимают, – сказал Молотов.

– Даже очень не понимают, – подчеркнул Эссекс.

– Мы всегда даем всему миру возможность понять нас, – сказал Молотов. Он говорил очень быстро, и Троев еле успевал переводить. – Наше отношение к событиям всегда формулируется совершенно ясно, и мы открыто разъясняем свою политику в наших газетах, не пускаясь ни на какие ухищрения, не оставляя места для слухов и догадок.

Если это и был намек, то Эссекс не обратил на него внимания и терпеливо ждал, когда Троев кончит переводить. Троев точно передавал четкие выражения Молотова по-английски, смущенно улыбаясь, словно ему было неловко излагать чужие мысли на иностранном языке. Троев был невысокого роста, с острым подбородком, и Эссекс сомневался, сумеет ли этот маленький, невзрачный человек поспевать за ними обоими, хотя пока что он справлялся со своим делом неплохо.

Еще некоторое время ушло на дальнейшие формальности: передачу приветствий и писем. Эссекс решил, что неудобно сидеть на диване рядом с Молотовым. Он пересел в кожаное кресло и оказался теперь лицом к Молотову и Троеву. В комнате было очень жарко. На Эссексе был смокинг и слишком туго накрахмаленная рубашка, однако он порадовался тому, что на нем все, как полагается, когда увидел, что Молотов одет без всяких претензий на элегантность: на нем, правда, хороший костюм, но пиджак не английского покроя. Эссекс и не ожидал ничего иного от русского. С другой стороны, его удивило, что Молотов довольно строго соблюдает правила дипломатического этикета и, насколько Эссекс мог судить, Молотов знал, как обращаться с дипломатическим представителем – даже с английским. Правда, было маловероятно, чтобы Молотов пустился в особенные дипломатические церемонии, но он был очень вежлив. И все же не подлежало сомнению, что в каждой фразе Молотова таилась насмешка, тонкая и едкая, и Эссексу это совсем не нравилось. Ему очень мешала необходимость разговаривать через переводчика. Он предчувствовал, что из-за этого большая часть его дипломатических тонкостей не дойдет до этого проницательного русского.

Молотов не торопился приступать к делу. Поскольку Эссекс пришел требовать чего-то от русских, Молотов сам не давал ему повода заговорить об Иране. Пока Эссекс рассказывал о своем путешествии на санях, Молотов весело смеялся, и Эссекс, воспользовавшись этим, приступил к цели своего посещения.

– Разрешите поговорить об Иране? – небрежно сказал он и сделал паузу, чтобы посмотреть, как будет реагировать Молотов.