— Я всего лишь хочу предостеречь вас от завышенных ожиданий. Как бы мы или его султанское величество не желали скорейшего наступления мира, он никак не может случиться без учета мнений Парижа и в особенности Лондона.

— Это так. Однако же в европейских столицах есть и противники войны. Узнав о мирной инициативе турок, ради которых англичане с французами и вступили в эту войну, они только укрепят свои позиции, не так ли?

— Пожалуй, вы правы, — покивал канцлер. — Но, боюсь, что одних намерений для этого недостаточно. Когда будет заключено перемирие?

— Э… — растерялся брат и посмотрел на меня, словно ожидая поддержки.

— Во-первых, любезный Александр Михайлович, — начал отвечать я, — к нам за перемирием еще никто не обращался. Сами же мы по понятным причинам просить его не станем, ибо это продемонстрирует не миролюбие, а слабость, чего мы допустить никак не можем. Второе прямо следует из первого. Пока у нас не просят мира, надобно продолжать наступление, чтобы правительство Абдул-Азиза четко понимало, каждый лишний день войны будет лишь усугублять его положение.

— Вы ведь не на турок в поход собрались? — вздохнул канцлер. — Боюсь, появление в Зунде вашей эскадры укрепит у союзников партию войны, а не мира.

— Можно и на турок, — ухмыльнулся я. — Раз уж Наполеон увел свои броненосцы с Босфора, появляется возможность высадить десант прямо в Константинополь.

— Ты серьезно? — ошарашенно посмотрел на меня брат.

— Нет, конечно. Такое союзники точно не оценят. Поэтому давайте вернемся, как ты сказал, «к нашим баранам». Кавказская армия продолжает давление на Эрзерум. Черноморский флот на Синоп, а при возможности и на болгарское побережье. И не будем останавливаться до той поры, пока у нас официально не попросят мира.

— Как вам будет угодно, — развел руками Горчаков, и мы принялись за работу.

Предварительный набросок наших кондиций заключал в себе несколько положений. Первое. Все, что занято на сегодня — наше без обсуждений. Второе. Турция обязуется обеспечивать нашим военным и коммерческим судам свободный и беспошлинный проход через проливы и свои воды. Третье. Запрет на проход военным кораблям третьих стран.

Против этих условий возражений не последовало, а вот три следующие, выдвинутые мной, собеседников удивили не на шутку. Четвёртый пункт требовал передачу нам Добруджи. Пятый — исключительные экономические права в Зонгулдаке, а шестой — предоставление нам базы на побережье Египта в Порт-Тауфик.

— Прости, — непонимающе посмотрел на меня император. — Но зачем нам все это?

— Места богатые, — пожал я плечами.

— В Зонгулдаке? — изумился брат и обменялся растерянными взглядами с канцлером. — Кстати, а где это?

— Вот, — показал я на карте. — По некоторым данным вокруг этого городишки находятся крупные месторождения угля.

— А если нет?

— Да и черт с ним!

— Хм. Кажется, я понимаю, — задумался Горчаков. — Так у нас появляется место для маневра и повод для торга. Но что если они уступят. Будем заниматься там изысканиями?

— Вот еще! Продадим концессию, да и дело с концом. У нас своих неосвоенных богатств на десять жизней хватит.

— Положим, что так. А Добруджа?

— Удивляюсь я вам, милостивые государи… Это же устье Дуная. Обладая им, мы будем держать за горло добрую половину Восточной Европы!

— Вена будет против! Она ведь и сама претендует на Дунайские княжества, не говоря уж о том, что их территория сейчас занята войсками Франца-Иосифа.