— Это Черный принц! — закричал какой-то пышноусый пан, очевидно, видевший мой портрет в газетах, и узнавшая меня толпа погрузилась в тягостное молчание.

Уже потом я сообразил, что закончившаяся недавно война воспринималась поляками как шанс на освобождение. А победы нашего флота и армии лишили их всякой надежды на подобный исход.

— Подними его, — велел я Воробьеву, после чего громко приказал полицейскому. — Кажется, этот господин заблудился. Покажи ему дорогу!

После чего вернулся в свою карету и покинул место происшествия.

— Надо бы второй экипаж завести, чтоб с охраной, — пробурчал Воробьев, которому я велел сесть вместе с собой.

— Может, тогда перестанешь на запятках ездить, как лакей? — усмехнулся я в ответ. — Ты теперь все-таки офицер!

— Мое дело вас, Константин Николаевич, сберечь, — невозмутимо отозвался произведенный в прапорщики по адмиралтейству морской пехотинец. — А уж на запятках я буду или верхом, дело десятое!

— Тоже верно.

Дальнейшее путешествие обошлось без происшествий. Дилижансы со мной и приближенными пересекли Польшу, Литву, Остзейский край и через 12 дней, проведенных в дороге [2] (я в который раз мысленно зарекся от сухопутных путешествий), доставили нас в Гатчину, где мы должны были наконец-то вкусить благ цивилизации, пересев на поезд.

Возвращение в родные края подействовало на нас по-разному. Матросы из охраны откровенно радовались родине. То же можно сказать и об уставшем от бесконечных переездов Николке. Головнин с Юшковым, напротив, с легкой грустью вспоминали Европу, но помалкивали. Я же отчего-то внутренне готовился к какому-нибудь подвоху. И тот не заставил себя ждать…

— Рад приветствовать ваше императорское высочество в России, — встретил меня на гатчинском вокзале вездесущий шеф РТА.

— Благодарю, — кивнул я, после чего негромко поинтересовался у Трубникова. — Что-нибудь случилось?

— Ну что вы, Константин Николаевич, слава Богу, все благополучно. Случаются, конечно, мелкие неурядицы…

— Насколько мелкие?

— Вот, — протянул он мне свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», на первой полосе которых было выведено крупными буквами — «Правительство готовится снизить ввозные пошлины!»

Удар был, что называется, ниже пояса. Пока я в Копенгагене, Париже и, будь он неладен, на острове Уайт отбивался от попыток навязать России «свободный рынок», европейские партнеры обошли меня с другой стороны…

Не могу сказать, что хорошо разбираюсь в экономике, но одно знаю точно. Низкие тарифы только на первый взгляд выглядят привлекательно и позволяют снизить цены. Стоит их ввести, как начнет загибаться наша и без того чахлая промышленность, к несчастью, пока еще не способная на равных конкурировать с европейской, после чего разом уменьшатся поступления налогов в казну. А также вырастет за счет потерявших место фабрично-заводских рабочих и разорившихся кустарей безработица и так далее и тому подобное…

Взять хотя бы цены на паровые механизмы для наших кораблей. Перед войной мы закупали их в Голландии на заводе «Рентгена» для фрегатов «Храбрый» и «Отважный» по 312 рублей за одну силу. В Англии у завода «Нейпира» в среднем по 307 рублей за силу, а вот в России пока ценник куда выше. «Берд» просит 520 ₽, «Нобель» 440 ₽, «Фуллон» 429 ₽, и только Путилов умудрился производить машины для канонерок в 300 рублей за силу. Открой рынок, и все наше двигателестроение загнется к едрене фене сразу… Вот и думай, где сэкономить, а где лучше не трогать.