— Даша, у меня к тебе есть просьба.

— Правда? А какая? Я смогу ее выполнить? У вас что-то болит? Бориса Александровича позвать? Или у вас бумаги нет? Мне говорили, если вам бумага понадобится, то Игнату сказать. Или если что для работы. А…

— Стоп-стоп-стоп! — я аж поднял руки в защитном жесте, хотя это и было опрометчиво.

В груди снова заболело, да и поднятая левая рука с гипсом заныла. Я скривился от боли, а Дарья охнула и тут же кинулась ко мне, на ходу выстреливая десятком вопросов о моем самочувствии и уже готовая бежать за врачом.

— Стоп, — повторил я. — Не надо никуда бежать. Можешь молча выслушать? Ну хоть попытайся, а? Пожалуйста.

Дарья пусть не сразу, но все же услышала меня и замолчала. Слава богу!

— Даш, ты же знаешь, что у меня семья есть. Они переживают и не знают, что со мной. Ты можешь им позвонить и сказать, что я в порядке и, как поправлюсь, к ним приеду?

— А разве это можно? — впервые медленно и с сомнением протянула она.

— Ну, запрет по телефону есть только у меня и Сергея Павловича, так?

— Да.

— Тебе же звонить никто не запрещал?

— Да вроде нет, — чуть удивленно, словно сама только об этом задумалась, кивнула она.

— Ну вот! — воспрянул я духом. — К тому же звонить будешь на мой домашний номер. Это в любое время можно сделать, — тут я сделал как можно более проникновенное лицо, и посмотрел Дарье в глаза. — Даш, у меня жена с ребенком маленьким. Они волнуются. Я обещал им каждый день звонить. Ну поставь себя на мое место! А если бы ты своим родным весточку не могла послать? Ведь от переживаний люди и умереть могут.

— Да, Борис Александрович говорил, что при сильном стрессе может быть сердечный приступ. А еще — может инсульт разбить так, что человек двигаться перестает. Или головная боль из-за переживаний нарастает, что ничего делать невозможно. Или…

— Вот видишь! — перебил я ее. — Так ведь кормящую мать нервировать тем более нельзя! У нее молоко пропасть может. И вот ты сама сказала — от переживаний ничего сделать не сможет и что тогда? На кого ребенок останется?

Дарья побледнела и судорожно кивнула.

— Хорошо, я позвоню. А какой у вас номер? А что сказать? А если мне не поверят? А что будет, если меня накажут?

Заверил ее, что наказывать ее не за что, но если попробуют — пусть мне говорит. Я в этом случае до самого товарища Сталина дойду, чтобы несправедливость исправить. Продиктовал ей свой номер и облегченно откинулся на подушку, когда она вышла.

— Подставляешь девушку, — заметил Королев.

— Я ей не врал — если ее накажут, буду добиваться, чтобы сняли наказание. Но она сама сказала — прямого запрета на звонок у нее нет. Видимо недоработали здесь товарищи из ОГПУ. Впрочем, это нам на руку.

Сергей Палыч ничего не ответил, вновь уйдя в расчеты по установке. А мне оставалось лишь ждать, чем закончится эта моя задумка.

* * *

Люда подошла к звонящему телефону и раздраженно сняла трубку. Она только уложила спать Лешу, а этот звонок снова разбудил его.

— Слушаю! — рявкнула она в аппарат.

— Ой, здравствуйте, — услышала она растерянный женский голос. — А-а-а… это квартира Огнева? Сергея?

— Если вы его ищете, его нет. И уже не будет! — зло и сквозь слезы ответила Люда и хотела положить трубку, когда с другой стороны затараторили.

— А я знаю, он мне ваш номер дал. А вас Люда зовут? Вы его жена? Он о вас так беспокоится. Просит передать, что он в порядке. Да он уже на поправку идет! Скоро и повязки с груди снимем, а рука ему в работе не сильно нужна.