Твой поцелуй.

Он видел, как одно из темных окон квартиры Лиз Педерсен медленно исчезало в зеркале заднего вида. Утренний поток автомобилей на Рингвеген двигался рывками, и на перекрестке с Хурнсгатан он почувствовал усталость и поехал прямо, чтобы по Лундагатан и Хёгалидсгатан, минуя нервных велосипедистов, выиграть минуту‑другую в веренице автобусов к Лонгхольмсгатан.

– Комиссар Гренс?

– Как она?

Он находился посередине моста Вестербру, когда сигналы его мобильника дошли до медсестры в одном из многочисленных коридоров Софиахеммет.

– Без изменений.

– Без изменений?

– Так же, как и час назад.

Он хотел отключить связь, но медсестра продолжила напряженным голосом:

– Комиссар Гренс?

– Да?

– Со вчерашнего вечера вы звоните каждый час. Тринадцать раз за тринадцать часов. Хотя я обещала сообщить вам, если что‑то изменится.

– Да?

– Я понимаю, вы тревожитесь, господин Гренс. Но ваши звонки… вы ведь звоните только ради себя. Они не влияют на самочувствие вашей жены.

Кунгсбру как вытянутая белая рука между Кунгсхольмом и Нормальмом, мягкий снег укрывал обычно жесткую и безликую магистраль. Он припарковал автомобиль возле высокого дома, на седьмом этаже которого размещалась прокуратура, заметил неподалеку крутой джип Огестама, такие приобретают нувориши.

Огестам был на месте. Гренс надеялся, что так и будет.

Лифт был весь в зеркалах, и комиссар повернулся спиной к собственному отражению, которое смотрело на него. Мужчина под шестьдесят, грузный, седой, на лице печать застарелой усталости. Весь путь наверх занял ровным счетом минуту, он был один, наедине со своими мыслями. И это невыносимо. В нем нет для этого места, он отталкивал это, отгонял прочь, а оно все равно, черт побери, приблизилось вплотную, и ему пришлось взяться за мобильник, позвонить кому‑нибудь, кто не был им самим. Сначала он набрал номер Анни, Софиахеммет, снова услышал голос медсестры и отключился, не сказав ни слова. Позвонил Херманссон. После завтрака в кафе с музыкальным автоматом они больше не разговаривали, у него не было времени или он просто доверял ей и в глубине души знал, что она ведет расследование дела о сорока трех ребятишках не хуже любого другого. Молодая, умная, всего год в должности инспектора и пять лет в полиции, у него самого продвижение по службе шло куда медленнее. Она не отвечала, а эсэмэску он оставлять не стал, плоховато усвоил, как это делается. Но потом позвонил еще раз, оставил голосовое сообщение: попросил связаться с ним.

– У тебя усталый вид.

Молодой помощник главного прокурора сидел за блестящим письменным столом в кабинете, за окном которого открывалась панорама столицы, и старался выглядеть участливым и солидным.

– У меня нет времени на чепуху.

– Я слышал от Сундквиста, что у тебя… некоторые сложности в личной жизни.

Гренс терпеть не мог этого лощеного типа, с самой первой встречи, и никогда не пытался это скрывать.

– Тебя это не касается.

– Как себя чувствует…

– Я на работе. И хочу говорить о работе. Если у тебя есть время послушать. Итак?

Ларс Огестам вздохнул. Почему‑то он каждый раз забывал, что разговора не получится. Он человек, а люди говорят друг с другом, и он всегда так делал и всегда сразу же понимал, что с Гренсом ничего не выйдет.

– Кофе?

– Не в твоей компании.

Прокурор вздохнул, раз и другой, потом жестом показал, что сдается.

– Слушаю.