— Я слышал, иена все-таки не девальвирует, — объявил Клиффорд.

— Хилари, в чем  дело? — спросила Лора.

— Я же сказал: зуб болит.

— Нет, дело в Томми.

— Ни в какой не в Томми. Если бы все мои неприятности сводились к Томми, я бы распевал целыми днями.

— Значит, не только зуб болит.

— А мы тем не менее утверждаем, что выиграли войну! Мы сели ужинать.

— Вы ведь любите артишоки, правда, Хилари?

— Их едят, чтобы чем-то занять себя. Это как конструктор. Я такое не могу назвать едой.

— В другой раз я дам вам бобы и большую ложку.

— Я не считаю еду забавой.

Мы оба с Лорой болтали автоматически, и я мог, поддерживая беседу с ней и прислушиваясь к разговору Фредди и Клиффорда, обсуждавших международный валютный кризис, одновременно предаваться своим мрачным думам. Теперь я жевал какое-то мясо, превращенное в безвкусное желе, отдававшее главным образом чесноком. Я думал, следует ли мне пойти все-таки к Кристел, как всегда, после ужина, чтобы вытянуть оттуда Артура. Пожалуй, нет. Теперь уже нет смысла вытягивать Артура. И однако же мне необходимо рассказать Кристел о том, что я узнал в среду утром. И мне необходимо увидеть  Кристел и прикинуться, что я благословляю ее скоропалительное решение. Она ведь с нетерпением ждет этого. Вчера вечером я был просто не в состоянии поехать к ней. Лучше уж искусственное спокойствие каждодневной отупляющей рутины. Да, конечно, я сам сказал: «Напиши ему», по теперь-то я сознавал, что, говоря это, думал, она поймет мое истинное желание! Она устроила такую спешку, потому что боялась, как бы я не передумал? Или все так вышло из-за какого-то дурацкого ужасного недопонимания? Не следует ли мне сейчас  же положить этому конец? Эти мои размышления перемежались картинами из далекого прошлого, такими живыми и яркими, что по сравнению с ними мое настоящее казалось игрой теней. Как странно, что за улыбающейся болтающей маской скрывается мозг, воссоздающий в мельчайших деталях мизансцены и разговоры, превращая это в пытку, и ты, укрывшись за маской, можешь плакать, можешь кричать от боли.

— А какой язык вы станете теперь изучать, Хилари?

— Санскрит. Я встретил удивительную индианочку, которая будет меня учить.

— Я ревную! Не понимаю, с чего это вы решили изучать мертвый язык.

— Потому что он знает все живые, — сказал Фредди.

— Нет, не знаю. Я не знаю китайского и японского, не знаю ни одного из индийских, африканских или полинезийских языков. Турецкий знаю весьма приблизительно. Финский — плохо…

— Хилари любит покрасоваться.

— Я всегда считал миф о Вавилонской башне таким мрачным, — заметил Фредди. — Кто может любить Бога, который преднамеренно так безжалостно перемешал всех людей?

— Его можно уважать, — заметил Клиффорд. — Он знал, что делал.

— Я вот думаю, будет когда-нибудь настоящий международный язык? — заметил Фредди.

— Он уже существует. Английский.

— Хилари — такой шовинист.

— А как насчет эсперанто? — вмешалась Лора. — Хилари, вы знаете эсперанто?

— Конечно.

— Вы считаете, что он…?

— Ну, как можно всерьез принимать язык, где вместо слова «мать» говорят «маленький отец»?

— В самом деле?

— На эсперанто «patrino» означает «мать».