Изменить размер шрифта - +
Я попытался свободной рукой нащупать нож, но пальцы не гнулись, не слушались. Он перекатился, подминая меня под себя, и тут потянулся к моему горлу.

Но тут снова грохнула Мосинка. Пуля ударила в бревно в каких-то сантиметрах от нас, щепки брызнули в лицо, заставив унтера на долю секунды зажмуриться. Этой доли хватило. Я извернулся, вслепую нашарил рукоять ножа, стиснул её настолько, насколько это было возможно, и, собрав всю оставшуюся силу, вогнал лезвие ему в висок.

На этот раз удар получился резким и точным. Унтер даже не вскрикнул, его хватка ослабла, тело обмякло. Я столкнул его с себя, отполз, хватая ртом воздух, и только тогда почувствовал, как дрожат руки — теперь уже не от холода, а от отката, от того, что всё кончилось.

Только это был не конец. Немцы начали стрелять по Сидорову. Я вытащил из кобуры убитого его собственный вальтер, вскинул его… и выстрелил в автоматчика, который повернулся ко мне. Пуля вошла ему в грудь, он отлетел к костру, расшвыряв угли. Ещё один немец получил пулю в затылок, так и не успев понять, что стреляли с двух сторон.

Я мотнул головой, посмотрел вдаль, откуда пришёл. Там появились силуэты. Сначала показался Гена с винтовкой, затем Даша и Петя. Ганна шла последней.

— Стас… — Даша опустилась рядом, глядя на тела. — Стас, ты ранен?

Я посмотрел на свои руки. Вся правая была в крови унтера.

— Нет, — хрипло выдавил я. — Проверьте… выжил ли кто.

Выжил только один. Тот самый, в которого стреляла Ганна. Он лежал у края гати, прижимая руку к плечу, и тихо стонал.

Я подошёл к нему. Ноги подгибались, холод заколебал, но мозг работал чётко. Я присел рядом, приставил нож под его челюсть и прошипел по-немецки:

— Смена? Дорога? Пост?

Немец закашлялся, захлёбываясь кровью. Его трясло. Но нож у горла, как говорится, лучший способ разговорить.

— Смена… — выдавил он, глядя на лезвие ножа. — Через час… мотоцикл…

А вот потом, без раздумий, я ударил под рукоять ножа, чтобы он вошёл как можно глубже, и наступила тишина.

Сидоров первым нарушил эту тишину. Он перебежал по брёвнам и склонился над немцем у костра — тем, что получил пулю в затылок. Проверил пульс, коротко мотнул головой и тут же метнулся к следующему.

— Живых нет, — бросил он через плечо. — Кроме того, которого ты… — он кивнул на немца, лежавшего у края гати. — Хотя… и он уже…

Я только кивнул. Холод прорвался сквозь адреналин, и меня начало трясти. Я попытался сжать кулаки, чтобы унять дрожь, но пальцы всё ещё плохо слушались.

Даша подошла ко мне, опустилась на колени. Помолчала, подняла голову и посмотрела на меня. Я был уверен, что она спросит: «Зачем ты это сделал?», — но нет. Вместо этого она прошептала:

— Тебе бы найти что-то сухое… ты весь синий!

Петя стоял чуть поодаль, прижимая к себе мешок с Мурзиком. Кот мяукнул, и этот звук показался мне до нелепого обыденным посреди всей этой смерти. Мальчик смотрел на тела немцев, на кровь и вскоре его вырвало.

Когда, наконец, до меня дошло, что нужно раздеть фрицев и переодеться в сухое, я встал. Покачиваясь, направился к унтеру и на миг застопорился у «шлагбаума». Там стояла Ганна, всё ещё сжимая в руках берданку. Её взгляд был прикован к унтеру. Не знаю, о чём именно она думала, но вскоре её отпустило. Она повернулась и заговорила:

— Я… я думала, что они тебя увидели, — прошептала она. — Если бы всё сложилось иначе…

— Что сделано, то сделано, — тихо сказал я. — Но нам повезло. Очень повезло.

Сидоров тем временем обыскивал немцев.

Быстрый переход