– Ну что вы, моя леди. – Мартин улыбнулся и успокаивающе погладил се по руке. – Неужели вы думаете, что я бы спокойно сидел здесь и улыбался, зная что-то плохое. Не надо так волноваться. С детьми все будет в порядке.

Аннунсиата улыбнулась. Ее поражало, что Мартин называет их «детьми», переняв эту привычку у нее. Все же она сказала:

– У меня предчувствие, вот и все... Плохое предчувствие. Так что у тебя за новость?

– Король прощает всех, кто сложит оружие. И это произвело хороший эффект: многие так и поступили. Говорят, что мятежники сейчас в ужасном положении. Монмаут в отчаянии. Прибыв в Филипс Нортон после Бристоля, он надеялся найти там обещанных ему свежих лошадей, а также команду дезертиров из королевской армии. Когда же этого не случилось, он совсем пал духом.

Аннунсиата задумчиво проговорила:

– Да, многими своими противниками он в свое время не раз командовал в многочисленных битвах. Бедный юноша!

– Вам его жалко? – удивился Мартин. – Этого разбойника? Подвергающего риску жизнь многих, включая ваших детей!

– Я знаю, – вздохнула она, – и все же... Его плохо воспитали. Ему давали плохие советы. Испортили всепрощением. Он мог бы стать хорошим и полезным человеком...

– К тому же он чрезвычайно красив, – сухо добавил Мартин. – Если бы он был так же безобразен, как Кромвель, вряд ли он заслужил вашей симпатии хоть на гран!

Аннунсиата запротестовала, понимая, что Мартин прав.

– Но все же Бог дает нам красоту для любви, не так ли? – сказала она.

– Что касается вас – безусловно, – тихо произнес Мартин.

Аннунсиата взглянула на него и широко раскрыла глаза от внезапного прозрения, осенившего ее. Она покраснела и отвернулась.

– И это все новости? Что сердце Монмаута разбито?

– Почти все. Самое лучшее в этом то, что он опять повернул на запад, а мы взяли его армию в стальное кольцо. Похоже, он бесцельно мечется из города в город, хотя и находит сторонников там, где никогда раньше не был. Фивершем думает, что он собирается попасть в Чешир, где есть люди, не согласные с политикой короля, готовые встать на его сторону. Но это будет долгий и изнурительный марш. В любом случае, то, что он повернул на запад, лишило его инициативы. Так думают тактики.

На мгновение Аннунсиата задумалась, представляя себе сцену военных действий. В детстве она слышала истории о предыдущей гражданской войне, о маршах, лагерях, тяготах и лишениях военной жизни, когда люди вынуждены были спать на каменном полу в холодной церкви, пробираться через грязь в проливной дождь, обедать черствым хлебом и холодным соленым мясом, стоять без движения весь день, пока генералы и высшее командование решают твою судьбу – сражаться и умереть или идти в неизвестность еще день, час, минуту. Ее воображение подсказывало и другое: нищенское обмундирование и экипировка мятежников, их невежество, их страх. Она представляла себе отчаявшегося Монмаута, издающего приказы, в правильности которых он сам сомневался, ведущего армию назад, по собственным следам, потому что больше ему ничего не оставалось.

Аннунсиата передернула плечами, не желая испытывать к восставшим никаких чувств – ей хватало своего горя и забот, занимавших все ее мысли. Она не хотела думать об этих несчастных и проклятых грешниках.

– Мартин, – сказала она, перебив свои мысли, – я не вынесу возвращения в Чельмсфорд-хаус. Я хочу уехать. Уехать от всего, что постоянно напоминает мне обо всем этом ужасе.

– Ну что ж? В нашем распоряжении экипаж и великолепный день, – сказал Мартин. – Давайте куда-нибудь поедем. Куда бы вы хотели?

Она прикрыла глаза, как маленький ребенок, которому задали трудный вопрос, и Мартин улыбнулся.