– Полагаю, что у тебя здесь будет множество дел, – сказала она. – И надеюсь, что ты пробудешь у нас очень долго.

Книга вторая

Гордый павлин

Мы смертны, но покуда влюблены —

К чему нам знать, сколь долго чувству длиться?

Ведь есть оно, так будем им полны,

Чтоб каждою минутой насладиться;

И разве не безумье отрицать

Возможность жить пред тем, как умирать?

Глава 8

В октябре 1677 года Хьюго Макнейл устраивал пышный прием в своих апартаментах в колледже церкви Христа в Оксфорде. Как большинство подобных джентльменов, он располагался в гостинице Пекуотера. Старый дом был недавно реконструирован и теперь вплотную примыкал к основному зданию колледжа. Эта реконструкция, начатая очень давно кардиналом Уолси, была завершена не более десяти дней назад доктором Феллом, нынешним настоятелем собора. Члены общины церкви Христа и ее друзья пожертвовали много денег на завершение великого проекта кардинала Уолси. И то, что Аннунсиата была одной из тех, кто пожертвовал на строительство круглую сумму, было для Хьюго источником особого удовлетворения.

Здесь ему очень нравилось, он наконец чувствовал себя как дома. Несмотря на то, что любовь Аннунсиаты к своему сыну Хьюго нельзя было назвать чрезмерной, она тем не менее не поскупилась, когда пришло время отправлять его в университет, и дала ему столько денег и предоставила такую свободу, о какой он не мог и мечтать. Хьюго занял одно из лучших помещений в гостинице. Его апартаменты состояли из спальной, гардеробной, мастерской и комнаты для прислуги. Все эти комнаты он декорировал и обставил мебелью сам, по своему вкусу и желанию. Этим летом он три месяца провел в Париже в компании отца Сент-Мора и вернулся, обогащенный множеством замыслов, идей и кое-какой мебелью. Сейчас в мебельной моде были легкость и изящество, а также инкрустация. Мастерскую украшал гарнитур из нескольких маленьких столов и стульев, отделанных серебром.

На стенах спальни красовались китайские обои, которые стоили целое состояние и отличались от остальных тем, что, если бы Хьюго пришло в голову сменить квартиру, он мог бы снять их и украсить новое жилище. Обои были белыми с бледно-голубым рисунком, занавески, полог и покрывало на кровати – голубыми, а на каминной полке стояла пара бело-голубых круглых датских ваз, так что спальня выглядела весьма элегантно.

Кардинально изменить что-то в мастерской не удалось, поскольку ее стены были обиты панелями, но он привез туда два толстых китайских ковра и застелил пол. Особую гордость Хьюго вызывал портрет его матери работы Лели, известный под названием «Турецкий портрет», – он украшал стену над камином. Недавно Аннунсиата получила новый портрет, где была изображена верхом на лошади, который нравился ей гораздо больше, так что интерес к «Турецкому портрету» был утрачен. Она отдала его Хьюго, что было одним из тех непредсказуемых жестов, которым он придавал гораздо больше значения, чем мать в них вкладывала.

Но если он не смог проявить себя в мастерской, то уж в гардеробной постарался на славу. Желая быть по возможности впереди моды, он обставил маленькую комнатку изящной французской мебелью красного дерева, которое в Англии было почти неизвестно. Все предметы этого гарнитура, как и гарнитура в мастерской, были инкрустированы серебром. Гардеробную украшали вазы, кубки, подносы и блюда, все из чистого серебра, и на каждом предмете красовалась гравировка с его родовым гербом. Но венцом экстравагантности была эбеновая ванна ручной работы, отделанная серебряной изящной вязью. Она стоила так дорого, что Хьюго не в состоянии был сразу расплатиться и с большим трудом уговорил продавца отдать ее в кредит и послать счет матери.