|
Но устроившись, Элизабет посмотрела наверх, и из ее уст вырвался негромкий сдавленный всхлип. Она увидела рядом с собой лицо, настолько старое, что от него и от всей фигуры старухи исходил могильный холод, проникший даже сквозь плотный шерстяной плащ Элизабет. Как и голос, это лицо не имело ничего общего ни с мужчиной, ни с женщиной. Морщины так густо и глубоко изрезали его, что оно вообще не походило на человеческое, и казалось, вовсе лишено черт. И все же это не было лицо больного или немощного человека: оно было темным и сильным, а глубоко в складках кожи жили глаза, яркие и безучастные, как у змеи.
– Ты смотришь на меня, госпожа? – услышала она шелестящий шепот. – Ты Меня видишь? – Сколько тебе лет? – изумленно спросила Элизабет. Старые глаза остались холодными. Старуха ответила, едва шевеля губами: – Когда умерла королева, я была взрослой женщиной. – Королева? – недоверчиво переспросила Элизабет. – Королева Элизабет. Добрая благословенная королева Бесс. Я была уже совсем взрослой и выносила всех своих детей, пока она правила нами. Чего ты хочешь от меня? Время от времени ко мне приходят, втайне, пряча лица и головы. Люди идут с болезнями, бедами, приносят то, что их беспокоит, и спрашивают у меня, как быть. Приносят беду, как мертвое дитя, завернутое в пеленки, и оставляют под моей дверью. Они уходят, а беда подымается и следует за ними. Что я могу с этим поделать? – Но... У тебя есть сила? – опасливо проговорила Элизабет, вглядываясь в непроницаемые глаза. – У всего живого есть сила. Чего ты хочешь? – Я хочу ребенка. Вот. Слова произнесены. Она чувствовала, как напряжение всего дня покидает ее, словно вода, вытекающая из незакрытого сосуда. Старуха внимательно посмотрела на нее, будто не зная, что ответить, а ее руки в это время продолжали плести изумительные кружева. Наконец Элизабет снова нарушила молчание, вложив в вопрос все свои тревоги и надежды: – Ты можешь помочь мне? – Я старше всех на свете, – голос старухи напоминал шорох крысиных лап в подполе. – Я видела, как люди рождаются и как умирают. И их детей. И детей их детей. Я пережила их всех. Я пережила даже собственную жизнь. И все же Он не хочет взять меня домой. Нет ничего, что волновало бы меня. Нет ничего, чего бы я хотела. Кроме одного – покинуть тень и выйти на солнечный свет. Жизнь – это длинная тень, которую отбрасывает спина Бога. Я хочу увидеть Его лицо. Почему я должна помогать тебе? Элизабет молчала, разочарование захлестывало ее. – Неужели ты ничем не поможешь мне? – Я дам тебе снадобье. Ты этого хочешь? – И оно поможет мне забеременеть? – спросила Элизабет с оттенком сомнения и надежды одновременно. Старуха громко расхохоталась: – Нет, госпожа, для этого все равно нужен мужчина. – Но снадобье поможет? – Если ты веришь мне – конечно. Здесь, в тени, мы полагаем, будто знаем, о чем говорят нам наши чувства, но кто может видеть в темноте? Есть только то, во что веришь. И будет только то, во что веришь. Я дам тебе снадобье, у тебя родится ребенок, а все остальное не имеет значения. Покажи свои руки. Элизабет протянула ей руки, ладонями вверх, и темная рука старухи поднялась с колен, чтобы взять теплые руки Элизабет и поднести поближе к глазам. Пальцы старухи были сухие и скрюченные, как собачьи когти. – Я знала твою мать, – сказала она, глядя на ее белую ладонь. – Она верила и ждала и получила все, что хотела, кроме счастья. Это же ждет и тебя. Выйди на улицу и помолись Пресвятой Деве, а затем возвращайся, я дам тебе то, за чем ты пришла. |
