— Я не дорожная карта, — сказал Гэррети.

— Но… Ты же отсюда.

— Плевать.

— Да, — в усталом голосе Пирсона сквозило смирение. — Господи, я никогда больше не сделаю этого.

— У тебя и не будет такой возможности.

— Точно, — голос Пирсона упал. — Я придумал кое-что. Когда я почувствую, что не могу больше, я выбегу прямо в толпу. Тогда они не посмеют стрелять.

— Они выпихнут тебя обратно, — сказал Гэррети. — Чтобы посмотреть, как тебя кончают. Вспомни Перси.

— Перси ни о чем не думал. Просто пытался убежать в лес. Рэй, ты не устал?

— Конечно, нет, — Гэррети гордо хлопнул себя по груди. — Я так, прогуливаюсь перед завтраком.

— А я плох, — пожаловался Пирсон, облизнув губы. — Даже думать тяжело.

А в ноги будто всадили по гарпуну, так…

— Скрамм умирает, — сообщил подошедший Макфрис.

— Что? — в унисон спросили Гэррети и Пирсон.

— У него пневмония.

Гэррети кивнул:

— Я этого и боялся.

— За пять футов слышно, как хрипят его легкие. Будто через них пропускают Гольфстрим. Если сегодня будет так же жарко, он просто сгорит. — Бедняга, — сказал Пирсон, но в его голосе ясно слышалось облегчение.

— Он ведь женат. Что его жена будет делать?

— А что она может сделать? — спросил Гэррети. Они шли совсем рядом с толпой, уже не замечая рук, тянущихся к ним, чтобы потрогать. Маленький мальчик хныкал, что хочет домой.

— Обращаюсь ко всем, — сказал Макфрис. — Думаю, тот, кто выиграет, должен будет что-то сделать для нее.

— А что?

— Сам решит. А если этот урод забудет, мы все будем являться к нему и душить по ночам.

— Ладно, — сказал Пирсон. — Чего уж.

— Рэй?

— Конечно. А с Барковичем ты говорил?

— Этот хер родную мать из воды не вытащит, если она будет тонуть?

— Все равно я поговорю с ним, — сказал Гэррети.

— Может, еще со Стеббинсом поговоришь? Ты ведь единственный, кому это удавалось.

— Я могу сказать, что он ответит.

— Что?

— Он спросит, почему он должен это делать. И я не буду знать, что ему ответить.

— Тогда пошли его к черту.

— Не могу, — Гэррети пошел по направлению к маленькой, согнувшейся фигуре Барковича. — Он, единственный, кто еще уверен, что выиграет. Баркович был в забытьи. С полузакрытыми глазами и щетиной на смуглых щеках он походил на потертого игрушечного медвежонка. Свою оранжевую шапку он или потерял или выбросил.

— Баркович!

Баркович встрепенулся:

— Что? Кто это? Гэррети?

— Да. Скрамм умирает.

— Кто? А, понял. Рад за него.

— У него пневмония. Похоже, он не доживет до конца дня.

Баркович внимательно оглядел Гэррети своими глазами пуговками. Да, он был очень похож на старого, забытого детьми игрушечного медвежонка.

— А тебе-то что, Гэррети?

— Ну, он ведь женат и… Глаза Барковича расширились, пока не стало казаться, что они вот-вот выпадут.

— Женат? Женат? Эта жопа с ушами…

— Тише ты, ублюдок! Он может услышать!

— Мне плевать! — Баркович повернулся к Скрамму и заорал изо всех оставшихся сил.