— Где Морри? — спросил Колт, глядя, как Феб разговаривает с парнишками, которые сидели за одним из столиков и выглядели слишком юными, чтобы посещать бар.

— Надо было прийти три часа назад. Ты пропустил третью мировую войну, — весело ответил Джек, и Колт повернулся к нему.

— Третью мировую войну? — спросил Колт улыбающегося Джека, не в силах понять, что удивило его больше: снисходительная улыбка Джека или то, что эта снисходительная улыбка была направлена на его дочь.

За прошедшие двадцать лет Джек ничего не говорил, но Колт знал: Феб ощущала его осуждение. Колт знал, потому что она не могла этого не заметить, это видели все. Джек любил дочь, всегда любил и всегда будет любить. Когда-то они были очень близки, как и должны быть близки папы с дочками. Феб была папиной девочкой, не так, как Сьзи была папиной дочкой. То, что было между Джеком и Феб, было особенным и прекрасным.

Но Джек воспринял её расставание с Колтом и последовавшее за этим поведение, замужество и дезертирство как личное оскорбление по отношению к семье, которую он создал. Он принял её и её решения, потому что таков был Джек, но они ему не нравились, и он этого не скрывал. Колт видел, как он улыбался дочери, смеялся вместе с ней, но этой снисходительной улыбки он не видел двадцать лет.

Колт перевёл взгляд на Фебрари, которая теперь зажала поднос под мышкой и внимательно изучала водительские права одного из мальчишек. Она что-то сказала и кивнула головой в его сторону. Даже в приглушённом освещении бара было заметно, как парни побледнели и нервно посмотрели на него, некоторым пришлось развернуться на стульях, чтобы это сделать. Феб сказала что-то ещё, и они быстро похватали свои куртки, так отчаянно заскрипев ножками стульев по полу, что даже заглушили музыку. Во время их поспешного ухода Феб постукивала конфискованными правами по ладони, а потом посмотрела на отца и закатила глаза.

Колт перестал дышать.

Джек расхохотался.

Когда-то Феб постоянно закатывала глаза. В мире было полно идиотов, совершающих идиотские поступки, которые заставляли её закатывать глаза. В основном это были её собственные идиотские поступки.

Колту нравилось, что она могла посмеяться над собой и теми неприятностями, в которые попадала по собственной милости, потому что так стремилась наслаждаться жизнью на полную катушку, что могла перестараться. Она никогда не краснела, когда совершала что-нибудь глупое, или безумное, или неловкое, она просто закатывала глаза, откидывала голову и смеялась.

— Полагаю, офицер, вы нас не закроете, поскольку Феб не обслужила тех юнцов, — сказал Джек, и его голос завибрировал от смеха. — Хорошо, что вы, дети, так много практиковались, размахивая своими фальшивыми документами, чтобы попасть в винные магазины, бары и неприятности. Зато теперь Морри и Феб чуют их за милю.

Колт слушал, но продолжал наблюдать за Феб, которая подошла к следующему столику и кивнула посетителям свое «Привет-что-я-могу-вам-принести?»

— Третья мировая война, — сказал Джек, снова завладев вниманием Колта, и тот повернулся к нему, — случилась, когда Феб выяснила, что Морри переехал домой. Она не знает почему, думает, что это попытка примирения. Три часа назад она велела Морри отправляться домой, помочь его теперь работающей полный рабочий день жене с ужином, помочь ей вымыть посуду, помочь их детям с уроками и уложить их спать и только после этого возвращаться сюда. — Колт подумал, что это хороший совет, а Джек продолжил: — Морри сказал, что его детям десять и двенадцать лет и им не требуется помощь, чтобы лечь спать, а Ди с детства привыкла мыть посуду. — Колт подумал, что это очень глупый ответ, а Джек рассказывал дальше: — Феб вышла из себя, сказала, чтобы он перестал быть таким мудаком и отправлялся домой к семье. — Колт пожалел, что не видел этого.