Я еще раз подтягиваюсь, забираюсь на крышу и с облегчением вздыхаю. И только после этого, в момент воцарившейся тишины, до меня доходит, что я, должно быть, слишком сильно шумел. Забраться сюда удалось мне с огромным трудом, и сделать это беззвучно я был просто не в состоянии. Я осознаю и еще кое-что: что нестерпимо хочу помочиться. Полторы пинты пива, недавно выпитые в кабаке, и адский страх сделали свое дело.

Я продвигаюсь чуть выше, переворачиваюсь на наклонной черепичной пластине на бок, достаю из штанов член, мочусь; только спустя несколько секунд обращаю внимание на тепло, обволакивающее мою правую ногу, и понимаю, что ручеек мочи стекает под уклон прямо мне на джинсы. Я прихожу в бешенство, но что-либо изменить не могу: именно на правую ногу опирается вес всего моего тела, и менять ее положение мне нельзя, а то упаду. Вот я и продолжаю мочиться себе на штаны, опустошая напряженный мочевой пузырь.

Потом продвигаюсь к световому люку (естественно, перевернувшись на сухой бок) и осматриваю его при помощи миниатюрного фонарика. Шпаклевка старая, потрескавшаяся и покрыта мхом. Я беру фонарик в зубы, достаю карманный нож и начинаю ее отчищать. Выясняется, что не настолько эта шпаклевка податливая, какой показалась на первый взгляд, и спустя несколько мгновений я беру нож в обе руки, чтобы прикладывать к нему больше силы.

Оценка прошедших событий — одна из чудесных способностей человеческого мозга. Не будь ее у нас, мы не имели бы возможности говорить после всех своих неудач: «Вот если бы я скинул скорость перед тем проклятым поворотом…», «Если бы вовремя глянул на светофор…», «Если бы проверил, включен ли миксер в сеть, прежде чем начинать его мыть…» и так далее, и тому подобное!

Короче говоря, я вдруг слышу какой-то хруст и только сейчас понимаю, что навалился на окно всем своим весом. Я пытаюсь оттолкнуться, не подумав о том, что перед отталкиванием мне придется надавить на стекло еще сильнее. В общем, в этот самый момент влетаю я в окно и спустя несколько мгновений приземляюсь на чердачных балках.

Хорошо, что я уронил эту идиотскую рацию, а то тут же услышал бы от Олли, что веду себя слишком шумно.

Потрясение от падения проходит у меня довольно быстро, и я ощущаю жуткую боль. Ноги все изрезаны об острые края разбитого стекла, а один из осколков впился мне в левую руку. Все остальные части тела ноют от удара о чертовски твердые деревянные брусья. Я с трудом приподнимаюсь и выглядываю из окна, желая проверить, здесь ли еще фургон. Здесь — как это, черт возьми, ни странно.

Я подбираю фонарик, свечу себе на джинсы и громко ругаюсь, обнаруживая, что они сплошь заляпаны кровью.

— Черт, черт, черт, черт, черт, черт, черт, черт! — чертыхаюсь я.

Я стягиваю левую перчатку, в ней тоже кровь. В голове стучат две фразы: «Лучше бы я махнул на эту затею рукой» и «Вот бы оказаться сейчас дома». Но на свою затею своевременно рукой я не махнул и нахожусь отнюдь не дома, а в этом проклятом особняке и по уши в крови. Я высовываю руку с фонариком из окна и машу ею, подавая парочке в фургоне сигнал: придите и заберите меня отсюда, а то я истеку кровью. Глазами начинаю искать дверь, ведущую в дом.

Обнаружив ее посередине чердака, я тяну ручку на себя, но понимаю, взглянув на петли, что отворяется эта дверь наружу. Ужасно.

Я сажусь на балки рядом с дверью и начинаю колотить по ней ногами, но она не двигается. Я пинаю по ней еще и еще, все сильнее и сильнее, потом встаю на нее и, не думая о том, что ногам нанесу тем самым лишь больший вред, начинаю отчаянно на ней прыгать. В тот момент, когда от двери с треском отламываются первые щепки, я полностью осознаю, что сегодня не мой день.