— Да, но ведь мы об этом ничего не знали!

— И что?

— Ничего.

— Ты, как всегда, в своем репертуаре.

— Только ничего не говори ему про пылесос, когда увидишь после освобождения, — предупреждает Олли. — Он сразу поймет, что это мы обчистили его гараж.

— Не беспокойся, — отвечаю я, хотя мне ужасно хочется, чтобы Парки узнал о том, что нам известно, кто нас обворовал тогда, и о том, что его обокрали именно мы.

В таком случае и ему, и нам все стало бы понятно, и никаких объяснений не потребовалось бы.

Жизнь удивительно смешная штука.

Мы несем и грузим вещи в фургон. Олли быстро осматривает остальные три гаража, которые мы по ошибке вскрыли, надеясь и в них найти что-нибудь стоящее, и возвращается с зарядным устройством и набором инструментов.

Мы забираемся в машину, Олли заводит двигатель, трогает с места и протягивает руку за кассетой.

Я закуриваю.

— Твари! — восклицает вдруг Олли.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Кто-то стащил у нас магнитолу.

— Что? — Я таращусь на то место, где до недавнего времени находился мой «Блаупункт», и вижу лишь пару проводов. — Недоделки! Если мне удастся до них добраться, я… (и так далее).

Ладно, ладно, я с вами согласен: я врун, вор и лицемер. Если хотите, настучите на меня копам.

29

Это был не я

Мэл куда-то запропастилась. На этой неделе я трижды звонил ей, но Мэл ни разу не оказывалось дома. Девица, с которой они живут в одной квартире, говорит, что целую неделю ее не видела. Может, так оно и есть, а может, она просто врет. Причин ей верить у меня нет; к тому же я прекрасно знаю, что девчонки вечно друг друга покрывают.

Я догадываюсь, куда запропастилась Мэл. Наверняка умотала к мамочке и папочке. Она возвращается к ним каждый раз, когда мы с ней ссоримся: льет перед ними слезы, рассказывает, какой я кретин, и лопает мамины пирожки. Но в последнее время мы, кажется, не ругались. По крайней мере я ничего подобного не помню, хотя случается и такое, что я просто не замечаю, что мы поссорились. Я узнаю об этом только тогда, когда Мэл хлопает дверью, уходит на второй этаж, громко топая ногами, или начинает плакать.

Мне чертовски не хочется ехать к ее предкам; они всегда на стороне дочери, а из меня делают законченного злодея. Но я сгораю от желания трахнуться с Мэл.

Поэтому принимаю душ, надеваю чистую рубашку и сажусь в фургон.

Дверь открывает Тони. Мэл с мамашей не показываются, но я точно знаю, что обе сидят на кухне, запихивая друг другу в рот куски шоколадного пирога.

— По всей вероятности, ты совсем потерял стыд, раз отважился явиться сюда.

— Могу я поговорить с Мэл?

— Убирайся! — Тони выходит на крыльцо и приближается ко мне вплотную. — Держись подальше от моей семьи, мерзавец, или я точно сверну тебе когда-нибудь шею!

— Подожди, подожди, — бормочу я, пятясь назад. — Какого хрена… Вернее, в чем, собственно, дело? Я не совершал ничего плохого, поверь…

— Я не шучу, — гремит Тони, делая еще один шаг в мою сторону. — Я переломаю все твои проклятые кости, щенок!

Я сажусь в фургон, выезжаю за ворота, выхожу и закрываю их за собой. Тони продолжает осыпать меня бранью, но уже стоит на месте, не пытается ко мне приблизиться.

— Я доберусь до тебя, так и знай, мерзавец! Подонок! Ничтожество! — орет и орет он.

На окнах в соседних домах раздвигаются шторки: всем интересно посмотреть, что происходит.

— Скажи хоть, что вас всех во мне не устраивает, старый болван? — кричу я.