Как оказалось, страхи были напрасны: на прощание она поцеловала меня и обещала через неделю встретиться.

В следующий раз все было как обычно, и я успокоился, но еще через неделю она вдруг отменила свидание. Оказалось, что в четверг, когда мы сидели в ресторане, ее мать упала и ушибла бедро. Анджела совсем расклеилась. Уволилась из «Вольеры» и не соглашалась выйти из дому больше, чем на полчаса, став такой же зажатой, как и в начале нашего знакомства.

Я чуть с ума не сошел.

Эта девушка была мне так дорога, что когда наших четвергов не стало, то с ними словно ушла какая-то часть меня самого.

Она не дала мне и слова сказать.

— Извини, дело не в тебе. Я люблю тебя, но видеться не могу… ничего не получится… Лучше было и не начинать… ничем тут не поможешь. Прощай!

Анджела любит меня!

Любит… Сама сказала!

Ничем не поможешь?

Как жестоко. И не только жестоко — неверно.

Уж я-то знаю, как тут можно помочь.

8. Доброе дело

Мать Анджелы извивалась в моих объятиях. Я тащил ее к лестнице. Она оказалась сильнее, чем я ожидал, и увертливой, как мешок живых угрей, но у меня особо не побалуешь. Я ей не Анджела. И перчатки у меня не какие-нибудь лайковые, а черные и из жесткой кожи, без дураков, не прокусишь. Поборовшись некоторое время, я наконец ухватил старуху как следует.

— Анджела! Анджела! — вопила она. — Где ты?

— Тихо, тихо, — прошептал я ей на ухо, потом, опершись поудобнее на одну ногу, бросил ее вниз, так, чтобы основной удар при падении пришелся на голову. Раздался характерный треск, старушка немного подергалась и затихла. По ковру начало расплываться алое пятно.

Я спустился и взял мамочку за руку. Пульс еще прощупывался. Тащить ее наверх и повторять операцию? Нельзя: все вокруг будет заляпано кровью. Поэтому я просто зажал ей рукой рот и нос и подождал немного.

Так. Сколько осталось времени? Анджела ушла в магазин десять минут назад. Возможно, ей нужен только хлеб или банка консервов — тогда у меня осталось минут пять. Вряд ли есть лучший способ спустить в сортир нашу любовь, чем продемонстрировать Анджеле, как я лечу ее мамочку от болезни Альцгеймера. Просто класс: я устраняю единственное препятствие, стоящее между нами, а плоды пожинает другой парень.

Нет, такого допустить нельзя. Убедившись, что горизонт чист, я выскользнул через заднюю дверь.

И позвонил через несколько дней, не желая рисковать, что меня кто-нибудь опередит. Как будто ничего не знаю.

Боже мой, какой ужас! Просто гром среди ясного неба.

— Ну, ну, поплачь, тебе легче будет… — бормотал я, гладя ее по волосам. Мой рукав насквозь пропитался слезами, но я не убирал руку. Пусть стонет и всхлипывает сколько угодно: где же еще ей плакать, как не у меня на груди. — Ш-ш-ш…

— Это я во всем виновата, — повторяла она снова и снова, — только я.

— Ну, ну, не говори ерунды, можно подумать, ты сама столкнула ее с лестницы. Несчастный случай, вот и все. — Анджела не могла видеть моего лица, но на всякий случай я отвернулся. — Что-нибудь в этом роде рано или поздно случилось бы, не могла же ты ходить за ней двадцать четыре часа в сутки. Просто несчастный случай.

Анджела ничего не хотела слушать и продолжала себя обвинять: в том, что вышла из дому, что не устроила мать в санаторий, как советовали все вокруг, что целовала ее только сто раз в день, а не двести… в том, что оказалась в больнице со своей ногой, когда умер отец, — как я понял, тогда-то все и началось.