— Болезнь Альцгеймера. — Анджела посмотрела мне прямо в глаза. — Пока ей еще не совсем плохо, выпадают дни, когда все почти нормально, но иногда… — Она зябко повела плечами. — Бывает трудно. Очень трудно.

Я накрыл ее руку своей, чтобы продемонстрировать сочувствие. Анджела не шевельнулась и убрала руку, только когда я сказал:

— Знаешь, мне кажется, что ей будет лучше в больнице.

— Моей маме не нужна больница, ей нужна только я.

— Извини, я совсем не то имел в виду, просто я думал о тебе. Ведь это невыносимо для тебя… плюс еще работа и… и все остальное. — Под «остальным» я имел в виду ее ногу.

Анджела так и вскинулась. Мол, и вовсе ей не трудно, и со всем она справляется, и мамочка без нее не может, и все такое прочее. Мне стоило великих трудов убедить ее, что я не имел в виду ничего плохого.

Наконец я нашел маленькую щелочку в ее броне.

— Когда у нее это началось? — тихо спросил я.

— Шесть лет назад. — Анджела опустила глаза.

— Шесть лет… — Я качал головой и говорил, как ей сочувствую, а сам пытался подсчитать, сколько еще может протянуть старушка. Сколько живут с болезнью Альцгеймера? Из чего надо вычесть шесть? Лучше не спрашивать, а то опять обидится.

— У тебя есть братья или сестры?

У нее никого не было.

— А отец?

Давно умер.

— Так ты совсем одна? — нанес я решающий удар.

— Нет! У меня есть мама! — снова вскинулась Анджела.

Так, осторожно. Старушка, конечно, не в себе, но для дочери она по-прежнему человек. Единственная родственница.

Так мы сидели еще с полчаса, болтая об Альцгеймере, дочернем долге и протертой пище, пока Анджела не обнаружила, что уже поздно. Я высадил ее у дома, и она пошла к двери не оглядываясь — так и ушла бы, если бы я не спросил насчет следующего четверга.

— М-м… Не знаю, как мама себя будет чувствовать, — замялась она.

— Я замечательно провел время. Мне бы очень хотелось снова тебя увидеть.

Она еще некоторое время пыталась темнить, однако убедившись, что от меня не отделаться, согласилась встретиться.

На следующей неделе мы пообедали и, в общем, довольно мило поболтали. Разговор в основном шел о мамочке и ее болезни, что было довольно утомительно, особенно когда Анджела начала рассказывать подробности: как та вдруг вспоминает что-то в понедельник, чтобы снова забыть во вторник, и все такое прочее. Зато мы разговаривали, а это главное.

Через неделю мы ходили в кино, еще через неделю снова обедали, потом ходили в пиццерию и так далее, пока я вдруг не понял, что мы встречаемся уже больше двух месяцев. Каждый четверг мы едем куда-то, беседуем, смеемся (да-да, даже так) в течение трех часов, становясь все ближе и ближе друг к другу. Неплохо. Однако если сложить все эти часы вместе, то едва ли наберется один полный день. Неправильно. Другие вон за одни выходные успевают больше, чем мы с Анджелой за все время знакомства.

Несправедливо. Ни черта у нас не получится, если встречаться по три часа раз в неделю. Пока мы по-настоящему узнаем друг друга, я сам, чего доброго, успею заполучить этого Альцгеймера. Нет, так больше нельзя.

В следующий четверг я всячески уламывал Анджелу взять выходной в субботу, чтобы провести его вместе, но пережал, и дело закончилось слезами.

— Извини. Ну прости, пожалуйста, я просто очень хочу быть с тобой.

— Я думала, ты понимаешь, — всхлипнула она. — На это надеяться нельзя.

Домой мы ехали молча.

У меня возникли опасения насчет будущего четверга.