— Но если такие бумаги и были, они, наверное, остались в Риме. А Мардиан говорит, что в Рим Антоний больше не вернется. Октавиан его не пустит.

— Неправда! Он может вернуться, когда захочет. Только зачем ему возвращаться, если его ждет поход против парфян? Вот победит их и вернется в Рим с триумфом. Октавиан и пикнуть не посмеет.

Цезарион пожал плечами.

— Мардиан сказал, что Октавиан позвал его обратно в Италию, а потом отказался с ним встречаться. Из-за этого, как Мардиан говорит, подготовка к парфянской кампании остановилась на целый год. А еще Мардиан говорит, что Октавиан, скорее всего, того и хотел, потому что…

— Ох уж этот Мардиан, любит он поговорить! — промолвила я с деланной беспечностью. — Да, Октавиан упрашивал Антония приехать и привести корабли в Италию, чтобы помочь ему в войне с Секстом, а потом передумал. Но Антоний и в Парфии времени не терял. Его полководец Басс выбил парфян из Сирии и снова отбросил их за Евфрат. Теперь можно приступать к настоящей войне.

— Хорошо. Я думаю, с ними давно пора сразиться по-настоящему.

— А говорил тебе Мардиан, что Октавиан не раз бит Секстом? При попытке сразиться с ним на море он едва не утонул сам и оставил на дне Мессинского пролива половину своего флота. Сцилла тогда едва не пожрала Октавиана. Его чудом вышвырнуло на берег, и он сумел уползти в безопасное место.

«И так всегда, — промелькнуло у меня в голове. — Он уползет, ускользнет, улизнет, отсидится в безопасном месте, восстановит силы — и опять за свое».

— Нет, не говорил, — признался Цезарион.

— Военные неудачи Октавиана стали у римлян предметом шуток. Знаешь, какую они распевают песенку? «Октавиан был дважды побит, ухитрился флот потерять. Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

— Похоже, ты немало о нем знаешь, — заметил Цезарион.

— Я предпочитаю знать все, — был мой ответ.

«Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

Несмотря на солнечное тепло, меня пробрал озноб.

— Идем, — сказала я, подталкивая сына в сторону нервно дожидавшегося главного жреца.

Хозяева храма хотели почтить нас угощением, которое подали в решетчатой беседке, увитой плющом.

Цезарион то и дело вновь бросал взгляд на стену, где он изображен в столь странном для него облачении. При этом он старался поддерживать беседу на египетском языке и почти не сбивался на греческий, чем, похоже, весьма польстил жрецу.

Сонный полдень, казалось, возложил ласковые руки на наши головы. Здесь, почти в четырехстах милях вверх по реке, все то, чем я была занята в Александрии, отошло на второй план. Мы были укрыты, защищены, получили убежище. Это истинный Египет, родная земля, куда не дотянутся даже длинные руки Рима. Если все остальные мои планы не увенчаются успехом, мои дети смогут невозбранно править здесь.

Если все остальное не удастся… Но я не должна думать о поражении. Разве это не позорное поражение — допустить, чтобы истинный наследник Цезаря и дети триумвира получили меньше, чем подобает им по праву? А то, что подобало им по праву, к добру или нет, было частью римского мира.

Но как восхитительно возлежать под деревьями, наслаждаясь теплом и любуясь танцующими над головой бабочками! Все вокруг было либо бурым, либо зеленым или белым.

— Расскажи мне о Хатор, — попросил Цезарион. — О богине, которой посвящен этот храм.

Глаза жреца загорелись.

— Это наша древняя богиня красоты, радости и музыки.