— Ноябрь, — сказал он, покачав головой. — В ноябре мы с боями выходили из Парфии. Но все уже близилось к концу.

— Не думай об этом сейчас, — сказала я. — Ты расскажешь мне в подробностях позднее.

— Я каждый день смотрел на горизонт, ждал твой корабль, — сказал Антоний. — Не представляешь, как отчаянно я вглядывался.

Его голос звучал напряженно, и выглядел он действительно скверно.

Мы сидели в убогой темной клетушке деревянной халупы, что служила ему резиденцией, при свете чадящей тростниковой лампы, отбрасывавшей на стены длинные тени. Антоний горбился, его большие руки свисали поверх коленей. Когда он снял плащ и остался в одной тунике, его худоба бросилась мне в глаза. Из-за нее кисти рук и голова казались непропорционально большими.

Мы поели и остались одни в холодной комнате. Пока его приближенные находились рядом, он старался поддерживать разговор и даже шутил, но едва они вышли, от деланной веселости не осталось и следа.

— Нужно поддерживать настроение тех, кто тебя окружает, — пояснил Антоний. — Если узнают, что сам командующий впал в отчаяние… — Он оборвал фразу, не закончив, а вместо того сказал: — А я не впал в отчаяние, просто… устал.

Да. Устал. Устали мы оба. Если бы можно было отдохнуть!

Я потянулась и коснулась его щеки, новых морщин под скулами, а потом легко прикоснулась к шее, которая всегда была такой крепкой и мускулистой. Я провела пальцем по линии над ключицей и тут вспомнила, что именно по этой линии отрубают голову. Меня пробрало холодным страхом, рука непроизвольно дрогнула и остановилась.

— Что-то не так? — спросил он.

— Ничего, — пролепетала я. Нельзя было говорить, о чем я подумала: ведь он не велел Эросу рассказывать мне об этом. — Просто мне всегда нравилась твоя шея.

Я наклонилась и поцеловала его в шейную выемку.

Я увидела, что он закрыл глаза, и услышала его вздох, когда я целовала его. Мой Антоний не просто устал, он был смертельно измотан. Пока он не заикнулся ни о том, что значит для него это поражение, ни о том, что собирается предпринять. Похоже, неожиданный поворот фортуны оставил его в замешательстве, почти парализовал.

Он опустил голову, прислонив ее к моему плечу. Мне было неудобно, а когда я слегка поерзала, устраиваясь получше, Антоний невольно сдвинул с плеча мое платье. Обнажилась грудь, которую покалывало от распиравшего ее молока. Тепло и касание кожи о кожу вызвало непроизвольное его выделение: я кормила дитя грудью почти до самого отплытия. Смутившись, я отстранилась и попыталась прикрыть грудь, но было слишком поздно. Молоко просочилось, несколько капель попали на щеку Антония. Его это, кажется, позабавило: он с любопытством поймал пальцем капельку и попробовал на вкус.

— Я не смогла привезти ребенка, — проговорила я, — мне пришлось собираться в спешке. Мы отплыли, как только ты послал за мной.

Я чувствовала неловкость, но ее как рукой сняли его слова:

— Жаль, что ты не привезла малыша. Я так и не увидел тебя с близнецами, когда они были младенцами, и теперь я не увижу и этого.

— Он еще довольно долго не выйдет из грудного возраста, — заверила я его.

Но вопрос «Когда ты предлагаешь вернуться в Александрию? Какие у тебя планы?» так и не прозвучал.

Антоний вздохнул, поднялся, покачал головой, будто стряхивая сон, и привычным жестом пропустил волосы сквозь пальцы, только на этот раз левой руки; правая распухла, и на ней был виден глубокий незаживающий порез.

— Завтра я покажу тебе войска, — сказал он.