— Да, — ответила я. — Столько плащей, сапог, туник и мантий, сколько смогла собрать. И ткани, чтобы изготовить еще на месте.

— А… золото? — Он старался не выказать особой заинтересованности.

— Триста талантов, — сказала я.

— Триста! Но этого далеко не достаточно!

— А сколько я могла взять с собой? Будь благоразумен! Это не все, потом получишь больше. Но при такой погоде, в этих морях — мне пришлось поделить его, чтобы не рисковать всем. Еще два корабля везут зерно. Они прибудут в ближайшие четыре-пять дней.

— Триста талантов!

Я разозлилась на него. Он потребовал, чтобы я приехала немедленно, доверил и меня, и золото зимним морям. Неужели он позабыл, что я совсем недавно оправилась после родов? Тем не менее я здесь.

— Ты слишком многого хочешь, — сказала я. — Это чудо, что мне удалось добраться сюда благополучно.

Антоний покачал головой.

— Да, да, прости меня.

Он тер руку. Она болела? Да, ведь и в послании указывалось, что из-за раны ему трудно писать.

— Что с твоей рукой?

Я взяла ее, прежде чем он успел отдернуть, и рассмотрела диагональный порез с припухшими красными краями. Кожа рядом с ним была на ощупь горячей, и дело, судя по всему, шло к нагноению.

— Пустяки, — небрежно ответил Антоний.

Но от меня не укрылось, что, когда я коснулась воспаленного места, уголок его рта дернулся.

— Мой врач должен немедленно обработать твою рану, — заявила я.

— Когда ты увидишь, в каком состоянии большинство моих людей, сразу поймешь, что это ничтожная царапина.

Потом, когда мы остались одни в темноте, я стала ласкать его, стараясь утешить и успокоить. Несмотря на состояние Антония, сердце мое радовалось встрече, но у него на душе было так тяжко, что он лишь вздохнул и сказал:

— Прости меня. Боюсь, души моих павших солдат находятся здесь, со мной, и мне стыдно забыть о них.

Казалось, поражение на равнинах Парфии уничтожило не только его армию, но и его страсть ко мне. Во всяком случае, в ту ночь мы спали, целомудренно обнявшись, как двое детей.

Занялся холодный, ясный рассвет. Антоний со стоном сел, потряс головой, словно прочищая ее, сбросил ноги на пол и направился к умывальнику. Когда он опустил голову над тазиком и плеснул водой в лицо, капли пали ему на раненую руку. Я заметила, как он поморщился.

Я тоже встала и последовала его примеру; в военном лагере день начинался рано. Оба мы словно не находили слов. Он методично причесался, оделся, накинул плащ и намотал на ноги плотную шерстяную ткань, поверх которой натянул сапоги. При здешнем холоде и сырости без такой защиты ноги быстро начинали неметь.

Мы собирались молча, серьезность ситуации не располагала к пустым разговорам. Сейчас я видела оборотную сторону войны, того радостного возбуждения и воодушевления, что сопутствует выступлению армии в поход. Увы, походы не всегда заканчиваются победным ликованием. Иногда приходится зализывать раны и подсчитывать потери.

— Как командиры, все уцелели? — спросила наконец я.

— Все, кроме Флавия Галла, — ответил Антоний. — Он на пятый день нашего отступления увлекся погоней за изводившими нас парфянами и оторвался от основных сил. Я послал к нему гонца с приказом вернуться, но он не подчинился. В результате он попал в засаду — бегство парфян было притворным — и погиб вместе со всеми своими людьми. Из-за его упрямства мы потеряли три тысячи человек. Титий даже вырвал у его знаменосцев орлов, чтобы вынудить их повернуть назад, но и это не помогло.