За границей селения, в чистом поле, на тонких истертых подстилках длинными рядами лежали, увядая, как растения после долгой засухи, раненые и больные солдаты. Лица многих так исхудали, сморщились и посерели, что никто не признал бы в них молодых мужчин. Это опять заставило меня вспомнить о моем кошмарном сне.

Когда мы приблизились, солдаты издали узнали Антония по пурпурному плащу и слабо зашевелились, стали его окликать. Некоторые с трудом попытались сесть. Над тяжелоранеными были устроены навесы, остальные располагались под открытым небом.

— Император! — пробежало по рядам. — Император!

Антоний остановился поговорить с человеком, чья голова была обмотана рваной повязкой, прикрывавшей один глаз.

— Где ты получил эту рану? — спросил он.

— При разгроме Галла, — ответил тот. — Я был рядом с ним, когда на нас обрушился град стрел.

— Бедный, несчастный Галл! — воскликнул Антоний.

— В него попало четыре стрелы, а в меня лишь одна. — Солдат, по-видимому, хотел защитить своего павшего командира. — Ему пришлось хуже.

— Да, и он погиб, — согласился Антоний. — Но скажи мне, откуда ты родом? Как долго ты служишь мне?

Раненый с трудом принял сидячее положение.

— Я из Кампании, недалеко от Рима.

— То-то и видно. Самые лучшие солдаты — уроженцы наших земель. Терять их тяжелее всего.

Солдату это явно польстило, и он продолжил свой незамысловатый рассказ.

— А прослужил я десять лет, два из них под началом Цезаря. До выхода в отставку мне остается еще десять, и, император, я хочу получить участок земли в Италии. На родине, а не в этих новых провинциях, в Греции или в Африке. Италия — мой дом. Я не для того служил так долго, чтобы на старости лет отправиться в ссылку.

— Ты получишь землю там, где пожелаешь, — заверил его Антоний.

Но я знала, что это непросто. Уроженцам Италии надоело отдавать свою землю армейским ветеранам. «Селите их за границей!» — таково было общее настроение.

Когда Антоний опустился на колени рядом с другим воином, чья распухшая и посиневшая нога покоилась на камнях, раненый схватил его за запястье и чуть не свалил к себе на подстилку.

— Благородный Антоний! — воскликнул он. — Я был там! Я был там!

Антоний попытался вырвать руку.

— Где? Ты о чем, добрый солдат?

— Я был там, когда ты собрал армию для отступления. Да, ты расшевелил нас. А потом ты обратился к самим богам! Да, госпожа, он обратился к богам! — Раненый вперил в меня горящий взгляд. — Он воздел руки к небесам и взмолился: если боги хотят превратить его старые победы в горькое поражение, пусть их гнев падет на него одного, пощадив солдат!

Однако боги Антонию не вняли.

— Они не пощадили тебя, друг мой, — отозвался Антоний. — Я предпочел бы поменяться с тобой местами.

«Нет. Нет. Пусть боги отвергнут и это».

— Нет, император, — возразил солдат. — Лучше пусть все остается как есть.

— Царица привезла одежду и покрывала, — сказал Антоний, вручив ему одеяло. — Еда прибудет.

Мы продолжали обход. Антоний говорил с солдатами, наклонялся и терпеливо выслушивал каждого. Они пребывали в жалком состоянии, и я невольно задумалась, многим ли суждено выжить. Чаще всего люди страдали от стрел: у иных до сих пор оставались в ранах зазубренные наконечники. Многие сломали в пути руки или ноги, но наибольший урон принесли голод, непогода и понос.