— Да, — подтвердила я, вспомнив строку из Эпафродитовой рукописи, — ибо живая собака лучше мертвого льва.

И пока вы живы, колесо фортуны может повернуться и вознести вас.

Сладость сочных фиг и медового крема, которыми завершилась трапеза, не улучшила наше настроение. Я смотрела на детей, и они казались мне восхитительными: только чудовище захотело бы их обидеть. Но малыши всегда выглядят умилительно, даже детеныши крокодилов и кобр, а жестокосердные охотники убивают их, памятуя о том, кем они станут. Это наполняло мое сердце страхом. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы сочетание нерешительности, политического прагматизма и семейной сентиментальности удержало руку Октавиана, вовсе не похожего на великодушного Александра. Однако он был известен приверженностью к родне — римская семья, несмотря на все святилища Аполлона, оставалась его истинным и единственным богом — а в жилах моих детей тоже текла кровь Юлиев. Поскольку он считал ее священной и превосходящей всякую другую, он не должен проливать ее.

О Исида, пусть будет так!

После того как унесли последние блюда, я встала и раскрыла объятия.

— Придите, дети мои. Я хочу обнять вас, а вы обнимите друг друга.

Все повиновались. Александр с Селеной крепко обхватили мои бока и вплотную прижались головами, Филадельф обнял мои колени. Антоний и Антилл образовали вокруг нас защитный круг.

«Не покидайте меня!» — промелькнула отчаянная мысль, но вслух я сказала совсем другое:

— Никогда не забывайте друг друга и этот миг.

— Пелузий пал! — выпалил Антоний.

Он раздвинул занавески и появился в комнате, где я работала.

— Не может быть! — Я вскочила на ноги. — Так быстро!

После получения известия о том, что Октавиан выступил из Рафии, прошло не больше семи дней.

— Они не сильно сопротивлялись, если сопротивлялись вообще. Крепость захвачена с такой легкостью, что наводит на мысль о сговоре. Селевк, командир гарнизона… не был ли он подкуплен?

Я чувствовала, что Антоний — хотя и не говорил этого вслух — мысленно называл всех египетских солдат трусами и предателями. Он был не прав, но дело не в этом. Сердце мое упало: Пелузий потерян, а значит, путь на Александрию открыт.

— Как это случилось? — спросила я.

— Вторгшимся войскам позволили без помех подойти к городским стенам, после чего сразу начались переговоры. — Он покачал головой. — Позор! Пелузий трудно захватить, поскольку местность вокруг крепости безводная. Противник прибыл туда через пустыню, с небольшим запасом воды, не способный к долгой осаде. Это давало осажденным преимущество, но они и не подумали им воспользоваться. Просто сдались!

Он сжал кулаки.

Может быть, мне не следовало говорить этого, но я не сдержалась.

— Если ты придавал крепости такое стратегическое значении, то почему не позаботился об усилении ее гарнизона одним из твоих легионов? Почему предоставил Селевка самому себе? Он решил, что ты не принимаешь всерьез его гарнизон.

— Я верил, что они продержатся своими силами.

— Выглядело это иначе — так, словно ты не испытываешь к ним ни малейшего доверия и заранее готов ими пожертвовать.

— Да как ты смеешь говорить такое? — вскричал он. — А если ты так думала, почему не сказала мне раньше?

— Потому что ты поддался безнадежности! Ты опустил руки и отказался от действий!

— Неправда! — Его лицо побагровело.

— А на какую еще мысль наводили все твои разговоры о совместной смерти? Даже если в действительности ты имел в виду другое, мир судил по твоим словам! Их слышал каждый, не сомневайся.