Я отложила свиток, которому предстояло дожидаться Олимпия, и обратилась к Ирас:

— Пора. Посмотри, все ли так, как я молилась.

С присущей ей грацией — ах, и этого я больше не увижу! — она ускользнула в темную часть мавзолея. Мы ждали. Исида не подведет меня. Она поможет мне. Она остановит руку любого солдата и ослепит любого соглядатая, чтобы сейчас, когда настало мое время, я могла прийти к ней.

Ирас выскользнула из тени, неся корзину.

— Этого они не заметили, — сказала она. — А вот сундук с короной и одеяниями исчез.

В большом сундуке лежали сокровища, а вот пыльную старую корзину проглядеть проще простого. Что в ней особенного — корзина с подпорченными плодами, потемневшими и заплесневелыми. Их запах перебивал характерный запах змей — он похож на то, как пахнут в поле на солнце спелые огурцы. Все было сделано, как надо.

— Дай ее мне, — сказала я.

Корзина оказалась тяжелой. Вот уж не думала, что она столько весит.

Я поставила корзину на могильную плиту и подняла крышку. Внутри что-то зашевелилось, легко заскользило и стало подниматься вверх.

Я взяла змею в руку: толстая, на ощупь холодная, скорее темная, чем светлая. Она быстро двигала раздвоенным язычком, то высовывала, то прятала его и казалась вполне послушной.

Я медленно извлекла ее из корзины. Змея была длиннее, чем я предполагала, — длиной в размах моих рук. А когда ее хвост вывалился наружу, в корзине зашевелилось что-то еще. Накт прислал двух кобр, на всякий случай.

— Ну, вот она, — промолвила я, глядя на змею.

Ее темные глаза встретились с моими, язык то появлялся, то исчезал.

Я подняла ее выше.

Мардиан, Ирас и Хармиона не смогли совладать с собой и содрогнулись.

— Госпожа! — начала Хармиона, но возражения так и увяли на ее губах.

Змея казалась вялой. Ее голова лежала на моей ладони спокойно, словно это домашнее животное вроде моей любимой обезьянки. Но времени у нас оставалось мало. Октавиан уже получил мое послание и все понял.

Я шлепнула кобру по голове. Она дернулась, зашипела и расправила знакомый по стольким изображениям и по моей собственной короне капюшон. А затем — так быстро, что я не увидела самого движения, — совершила бросок. Укус пришелся в руку, ядовитые зубы погрузились в мою плоть. Похоже на укол пары иголок или тонких булавок.

Ну, вот и все. Теперь остается только ждать. Какое огромное облегчение.

Впрочем, нет, еще не все.

Мне осталось дописать несколько строк, завершить свиток. Укушена левая рука, так что я успею. Правда, руку уже покалывает, пальцы холодеют и отказываются повиноваться, словно они не мои. Онемение распространяется быстро. Это не настоящая боль, нечто иное. Но оно уже начинает действовать на мое сознание. Я ощущаю, как мною овладевает безразличие более смертельное, чем любая боль. Почему же я сопротивляюсь ему? Почему не поддаюсь убаюкивающему зову? Почему зову боль, чтобы завершить задуманное?

Потому что я — царица. И моя воля сильнее боли. Я буду делать то, что должна, до последнего мгновения. Я закончила свиток и теперь вверяю его Олимпию. Пусть моя история сохранится и правда обо мне переживет меня. Нелегко расставаться с миром. Я делала для него все, что могла, служила ему, любила его всем моим существом. Исида, твоя дочь идет к тебе. Прошу тебя, раскрой свой покров и осени меня им. Раскрой объятия своей дочери! Мой путь к тебе был таким долгим.

Я чувствую, как что-то тянет, тащит меня вниз. Все, я закрываю тебя, мой свиток. Прощайте. Vale, как говорят римляне. Мы расстаемся. Помни меня. Живи тысячу, десять тысяч лет, и тогда я проживу столько же.

Успокойся, мое сердце. Повинуйся мне и остановись. Ибо я свершила свой путь.