Мистер Блум вдруг как будто постарел: болезненное воспоминание бросило мрачную, могильную тень на его осунувшееся лицо. Он извлек из памяти эту историю, он покаялся вслух, что стоило ему больших усилий, как бы предлагая обмен: Я с тобой поделился этим, а теперь и ты давай начистоту,  – но Фрэнк не искушен в тонких нюансах человеческого общения и потому не знает, как тут уместно реагировать.

– Я никогда никого не убивал, – говорит он, не поворачивая головы.

Мистер Блум медленно кивает:

– Знаю. Тебе даже оружие почти не приходилось доставать. Отличительный признак хорошего Призрака.

– Как правило, при обращении с ворами достаточно обычного такта и твердости.

– Ну вот. Я к этому и клоню. Ты же рожден для такой работы, Фрэнк.

– А это хорошо?

– Ну, по‑моему, неплохо, когда человек занимается делом, которое ему подходит.

– Родиться для такой работы, которая лишает тебя индивидуальности, заставляет сливаться с фоном и превращаться в пустое место, – это хорошо?

Горечь в голосе Фрэнка, обычно спокойном, не проходит мимо мистера Блума.

– Незаметность, – говорит мистер Блум осторожно, – должна быть лишь искусством. Ей не обязательно становиться чертой характера.

– А что, если это неизбежно? – Фрэнк наконец‑то смотрит прямо на мистера Блума, обрушивая всю скорбную тяжесть взгляда могильно‑серых глаз на своего начальника. – А что, если невозможно отсечь одно от другого и искусство со временем становится чертой характера, а работа – человеком? Помнишь Фолконера? Или Имза?

– Ну, у них были особые случаи, Фрэнк.

– А что нужно для того, чтобы с человеком приключился особый случай? Много ли, мало ли требуется, чтобы подтолкнуть его к краю пропасти?

Тут приносят дымящийся овощной суп в глиняных плошках, на внутренних ободках которых вручную нанесен узор из логотипов «Дней», и выстланную салфеткой корзинку с хлебом фокачча. Мистер Блум сразу же вооружается салфеткой. Фрэнк откидывается на спинку стула и продолжает барабанить пальцами, теперь уже по краю стола.

– Так чем же ты думаешь заняться? – спрашивает мистер Блум, отрываясь от минестроне. – Если уйдешь на пенсию?

– Буду путешествовать.

– А куда поедешь?

– В Америку.

Мистер Блум, поперхнувшись, брызжет слюной в ложку.

– В Америку, Фрэнк? Господи, да почему же в Америку?

– Потому что она большая. В ней можно затеряться.

– Ну, наш магазин тоже большой, люди то и дело тут теряются. Америка! Фрэнк, ты не шутишь? Я понимаю, принято считать, что это удивительная страна, край открытых возможностей и все такое, но если она и впрямь такая огромная, то почему все, кто там живет, вынуждены обращаться к психиатрам?

– Ты преувеличиваешь, Дональд.

Мистер Блум отмахивается от его возражения ложкой.

– Куда ни кинь, Фрэнк, а все‑таки американцы – странный народ.

Фрэнк чувствует досаду. Да что известно мистеру Блуму про Америку? Что ему вообще известно про что‑нибудь, кроме «Дней»?

– Америка – это только начало, – говорит он, всеми силами сдерживая раздражение. – Собственно, мне даже не так важно, куда уехать, лишь бы куда‑нибудь уехать отсюда. Мне уже за пятьдесят, а я никогда не выезжал дальше окраин этого города. Жалкая участь, да? За свою карьеру я прошагал тысячи, может быть, даже миллионы километров, – все равно что несколько раз обошел земной шар, – а в действительности ничего не видел в жизни, кроме этого города да интереьера этого магазина.