Крис изучает десятки висящих перед ним сшитых по мерке костюмов (когда‑то он, повинуясь капризу, заказывал их в отделе «Мужской одежды»), из которых большинство так ни разу и не надевалось, и в груди у него рождается мелодия. Он начинает что‑то мурлыкать и достает один костюм за другим, берясь за крючки вешалок и разглядывая каждый с точки зрения пригодности для предстоящей задачи.

Что же выбрать? Фланелевую горчично‑желтую тройку? Чересчур кричащая.

Двойку в шахматную клетку с остроконечными лацканами, торчащими выше плеч? Чересчур гангстерский вид.

Двубортный пиджак с плиссированными брюками – костюм из хлопка цвета черной смородины? Неплохо – если бы не вышитые золотом логотипы «Дней», украшающие обшлага и карманы: из‑за них костюм смахивает на какую‑то вычурную псевдовоенную униформу.

Может, этот наряд из серебристой парчи? Крис не в силах заставить себя еще раз взглянуть на это чудовищное изделие и отшвыривает его в сторону. Господи, что же творилось у него в голове, когда он заказывал эту мерзость? Должно быть, он был пьян. Но в таком случае, все, что делал Крис по достижении совершеннолетия, он делал в пьяном виде.

Его мурлыканье перерастает в щебечущий посвист.

Ему нужен такой костюм, в котором серьезность сочеталась бы с доступностью, который бы словно говорил за него: «Вот я. Уважайте меня, но не бойтесь». Однако странное дело (учитывая количество имеющихся костюмов): найти такой вариант, который удовлетворял бы обоим требованиям, оказывается весьма трудной задачей. Крис продолжает поиски, надеясь, что рано или поздно нужный костюм непременно подвернется.

Туда, вниз. Крис не спускался вниз, на этажи магазина, уже очень давно. Наверное, года два. Два года он жил затворником над гигамаркетом, в своем замкнутом пространстве между полом и крышей, отрезанный от всякого человеческого общения: компанию ему составляли только братья, Пёрч да неуловимая, пугливая прислуга, которой было строго‑настрого наказано немедленно покидать помещение, случись туда войти Крису или кому‑нибудь из братьев. Если вдуматься, довольно странный образ жизни, но, тем не менее, вполне устраивающий и его самого, и всех остальных. Стоит лишь представить альтернативу – возможность жить где‑нибудь там, в кишащем муравейнике города, смешавшись с людской толпой, – и избранный ими способ существования сразу же кажется самым желанным, пусть и немного монашеским.

Крис гадает – остался ли магазин таким, каким он его помнит, или все там теперь по‑другому, – и догадывается, что, скорее всего, ничего не изменилось. «Дни» похожи на гранитную гору: самой своей громадностью они сопротивляются любым переменам, кроме дальнейшего роста. Значит, там все как всегда – те же отделы, те же продавцы, те же покупатели…

Внезапно свист замирает на губах Криса. Ему вдруг с излишней ясностью вспоминается тот последний раз, когда он побывал внизу. В тот день Крис вернулся домой после окончания университета, и почему‑то, вместо того, чтобы воспользоваться частным лифтом, поднявшись от парковки на Фиолетовый этаж, он решил проехаться на эскалаторах до Синего и уже там сесть на лифт. Это задумывалось как нечто вроде триумфального шествия домой, и в окружении целой гвардии телохранителей Крис, разумеется, ощущал себя в роли воина, возвратившегося из победоносного дальнего похода, – пока не заметил, как таращатся на него покупатели, мимо которых он проходил. Его провожали взглядами десятки пар любопытных глаз.

Он с легкой дрожью гонит это воспоминание. Теперь‑то он старше, благоразумнее, да и, в конце концов, вполне естественно, что сын Септимуса Дня стал предметом всеобщего интереса.

Правда, в тех пристальных взглядах покупателей проскальзывало не только любопытство. Они глазели на него так, будто все про него знали, – глазели с отвращением.

Он мог бы возразить, что это собственное воображение сыграло с ним дурную шутку, если бы время от времени не замечал того же выражения в глазах братьев.