– А у меня венец безбрачия, – вмешалась Изабелла Наумовна, с некоторым высокомерием поглядывая на глазевших на них цыган и едва морщась от их гортанного гомона, смешков и любопытства. – Снимите его быстрее, а то мне совершенно некогда тут торчать на таком морозе!

Старая цыганка долго и внимательно посмотрела на нее, ухмыльнулась.

– Ты, милая моя, – проговорила она ехидно, – так и останешься вековухой. Тут любая волшба бессильна: скверный нрав за пояс не заткнешь.

– Да как вы смеете! – разозлилась Изабелла Наумовна, развернулась и понеслась к экипажу.

– Неужто правда? – огорчилась Саша.

– А я почем знаю? – старуха захихикала. – Руку не позолотила, нос задирала. Кто такую возьмет?

Саша только вздохнула.

А цыганка вдруг погладила ее по щеке морщинистой грубой рукой и пропела:

– В тебе, девка, до конца твоих дней останется искра нечистой силы – ведь ты получила ее еще до рождения. Но рядом с тобой всегда будет человек, который сумеет эту искру погасить, не позволит разжечься пожарищу. Коли не хочешь перейти невидимую черту – держись своего травника, в нем много света, на вас обоих хватит.

И Саша кивнула, понимая, о чем говорит старуха, – о наследстве, полученном от Драго Ружа. О том, что он питал ее силой своей в материнской утробе. И о том, что даже черт испугался этой силы.

Она будет держаться Михаила Алексеевича. Ни за что не отпустит.

Прощание вышло слезливым.

Изабелла Наумовна уезжала, будто сбегала.

Саша, наполовину ослепнув от плача, оторопело смотрела, как Груня с Марфой Марьяновной носят тюки с вещами, как Анастасия Дмитриевна заверяет папу, что позаботится о гувернантке, как Михаил Алексеевич ласково разговаривает с Андре и дает его матери последние наставления.

Все казалось как в тумане.

– Неужели вы даже до венчания не можете остаться? – спросила Саша печально.

– Я приеду, – пообещала Изабелла Наумовна, крепко обняла ее на прощание, сухо кивнула ее отцу и пошла на улицу, к украшенному вензелями великого канцлера экипажу.

Саша бросилась на диван и разрыдалась уже в голос.

Она чувствовала себя так, будто снова осиротела.

– Ужасающая неблагодарность, – процедил папа, глядя в окно, как экипажи исчезают за поворотом, – или я мало ей платил? Или жизнь в деревне слишком непривлекательна для нее?

Саша подняла голову, недоверчиво глядя на него.

Неужели отец так и не понял, что чувствовала к нему Изабелла Наумовна и почему она покинула дом Лядовых?

Можно ли быть таким слепым?

Или он просто не хотел ничего знать, поскольку совершенно не интересовался ею в романтическом смысле?

А теперь, только поглядите на него, еще и дуться изволит!

– Вот ты осталась без компаньонки, Саша, – вздохнул он.

– Я же здесь, – тихонько напомнила Ани, которая во время всей этой суматохи по обыкновению оставалась незаметной и полезной. Помогала, где было нужно, и не путалась под ногами.

Отец посмотрел на нее с глубокой симпатией:

– Но, дорогая Ани, разве вы не хотите вернуться в столицу? Я бы открыл для вас собственную модную лавку, вы бы покорили высший свет.

– Нет нет, – ответила она торопливо, – если Саша Александровна позволит, я с удовольствием останусь при ней. Деревенский образ жизни мне совершенно подходит. После стольких скитаний мне нравится тот покой, который я обрела в этом доме.

– Удивительные люди тут собрались, – заметил отец иронично. – Управляющий отказывается лечить придворную знать, модистка отказывается шить для этой самой знати. Всем хорошо в глуши и забвении! Уж не закрыть ли мне столичный дом и не перебраться самому сюда? Кто знает, какой благости здесь можно преисполниться!

– Да ты не продержишься в деревне и недели, – невольно засмеялась Саша.