По мере того, как они углублялись в лес, дорога все больше шла в гору; почва под ногами становилась каменистой, но сам лес, как это нищ странно, не делался редким. Напротив, чаща, окружавшая путников, выглядела непроходимой. И деревья теснились друг к другу, сплетались ветвями, а любое свободное пространство между ними заросло пышным кустарником.

Трое путешественников приближались к Рабирийским горам. Дарантазии был уже близко.

Дертоса, все это время помалкивавшая, вдруг начала напевать. Это оказалось полной неожиданностью для Туризинда. Он подъехал ближе к повозке и прислушался. Голос девушки, звонкий и чистый, окреп, зазвучал увереннее.

Баллада, в противоположность всему происходящему, была веселой: о девушке и юноше, что отправились вместе на охоту, но вместо того, чтобы ловить оленя, гонялись друг за другом.

Когда песня закончилась, Туризинд наклонился к повозке.

– Я и не знал, что у тебя такие таланты, – проговорил он.

Дертоса глянула на него без улыбки.

– Странно, что не догадался. Я ведь выросла среди друидов, а музыка – часть их природной магии.

– Ты права, – признал Туризинд, – я должен был сообразить. Но столько всего произошло…

Она покачала головой.

– Тебе это не пришло на ум только потому, что я не принадлежу к их народу по крови… И более того: даже не человек. Ты думаешь, я не замечаю? С тех пор, как ты узнал, кто я такая, ты сторонишься меня.

– Вовсе нет, – пробормотал он, немного смущенный.

– Это так, – настойчиво повторила она. – Впрочем, не могу тебя винить. Я ведь и сама не лучшего о себе мнения, знаешь ли…

– Ничего подобного нет! – внезапно обретя решимость, заявил Туризинд. – Твое пение удивило меня лишь потому, что красивые голоса вообще редкость.

Дертоса сухо сказала:

– Благодарю.

И отвернулась, всем своим видом показывая, что не намерена продолжать разговор. Туризинд отъехал в сторону.

Дертосе стоило усилий не проводить его взглядом. Девушка никогда прежде не испытывала таких чувств. Она не хотела признаваться себе в этом, но Туризинд странно волновал ее. Когда его не было рядом, она представляла себе, как он стоит, прислонившись плечом к дереву, как его фигура вдруг появляется из полумрака, как он подходит к костру уверенным шагом и быстро усаживается на землю. Его манера поворачивать голову на малейший звук, который кажется подозрительным, или улыбаться неожиданной, почти детской улыбкой в ответ на доброе слово.

«Добрый». Это определение оказалось Дертосе неуместным. Человеку, с которым столкнула ее судьба, оно никак не подходило. Он наемный убийца – таково его последнее занятие; а прежде был солдатом, и еще раньше – профессиональным фехтовальщиком и бродягой. Неожиданно в памяти Дертосы появилось лицо ее самого первого друга – Эндоваары.

«Ты влюблена, – казалось, говорил он, и бездонные глаза друида были печальны, – это очень опасное состояние, Дертоса… Очень опасное…»

«Я не могу быть влюблена! – яростно возражала она, сама не зная, к кому обращается: к Эндовааре ли, вызванному ее мыслями, или к себе самой. – Это исключено. Мое сердце холодно, как лед. И уж всяко не грязному наемнику оно может принадлежать… К тому же для него моя любовь была бы просто очередным ничего не значащим приключением. Такие, как он, не в состоянии любить женщину и уж тем более, куда ему оценить ее чувства. Немыслимо. Случайная подруга, кто-то, кто согреет темной ночью, кто-то, кто поможет удовлетворить желание, снедающее мужчин время от времени… С той же мерой благодарности он отнесся бы к старому плащу, который укрыл его во время дождя, или к позднему яблоку, утолившему его голод…»

Но в самой потаенной глубине души Дертоса надеялась на то, что она ошибается.