— Входите!

И тут вошел Родерик.

Моя радость, должно быть, была очевидной. Он схватил мои руки, смеясь.

— Я подумал, что мне стоит навестить тебя, — сказал он. — Я давно тебя не видел.

— Три дня, — сказала я.

— Казалось больше. Когда ты возвращаешься?

— Я… я не знаю.

— Я подумал, что ты приехала сюда, чтобы встретиться с адвокатом. Уверен, что ты это уже сделала? Я решил узнать, что тебя задерживает здесь.

— О, Родерик, как это мило!

Он выглядел печальным, и я подумала, что он собирался что-то сказать, но затем, казалось, передумал. Потом он спросил:

— Что у тебя нового?

— Ты помнишь Лайзу Финнелл?

— Конечно. Она была на заменах.

— Правильно. Я видела ее. Она все еще живет в доме. Робер сказал, что она может там оставаться, пока не найдет себе что-нибудь. Она играет в каких-то «Тряпье и Лохмотьях». Я собираюсь посмотреть спектакль сегодня.

— Одна?

— Это неважно, я многих знаю в труппе. Там, конечно, будет Долли. Он отвезет меня домой.

— Я думаю, тебе нужен сопровождающий. Я пойду с тобой.

— О? Ты хочешь?

— Ничего не хочу больше этого. Я немедленно пойду и договорюсь о местах.

Я почувствовала себя счастливой.

— Не надо. Лайза в кордебалете. Она что-то говорила о билетах. Достаточно просто сказать ей, что нас будет двое.

— Будет очень интересный вечер, — сказал он.

Вечер был восхитительным. Мы пообедали рядом с Гайд-парком и после этого погуляли там, посидели на берегу Серпентайна. За это время он уговорил меня вернуться в Мейнор на следующий день. Должна признаться, что для этого ему потребовалось немного усилий. Мое пребывание в Лондоне убедило меня, что здесь для меня нет ничего, кроме тяжелых воспоминаний, которых невозможно избежать.

Более того, я поняла свое истинное отношение к Родерику. В его обществе я чувствовала себя более счастливой, чем могла себе представить после потери мамы, и я начала осознавать, что он стал единственным человеком, кто был мне так же дорог, как мама.

В тот день в Гайд-парке я была почти счастлива.

Лайза сказала Долли, что я собираюсь посмотреть представление с другом, и он договорился о местах в партере. Я знала, что посещение театра, где играла моя мама, явится для меня нелегким эмоциональным испытанием, и приготовила себя к этому.

Когда занавес поднялся, я сразу узнала Лайзу. Я пристально следила за ней. Она была превосходна. Она пела с особым жаром и танцевала со страстью. Неудивительно, что Долли выбрал ее заменять Лотти Лэнгтон. Лотти была очень профессиональной актрисой, но ей не хватало очарования, которое было у моей мамы.

Пьеса оказалась банальной, но не более, чем «Графиня Мауд», и в ней не хватало изюминки, а это означало, что в ней нет Дезире.

Долли подошел к нам во время антракта. Он хотел узнать, как я поживаю, и смотрел на меня с такой нежностью, что я испытала прилив чувств.

— Что ты думаешь о спектакле? — спросил он.

Родерик подтвердил мои слова, что спектакль очень развлекателен.

— Да, неплохо, — сказал Долли. — Если бы только… — Он печально вздохнул.

— Как дела у Лайзы Финнелл? — спросила я.

— Неплохо, — улыбнулся он. — Совсем неплохо. Она полна энергии. Она, конечно, не Дезире, но кто может с нею сравниться?

Мы немного помолчали, думая о маме.

— Я бы хотела увидеться с Лайзой после представления, — сказала я.