— Что это? — услышала я голос Двинского и будто очнулась.

Валя сглотнула.

— Тебе не нравится?

— Платье — да. А ты в нем — нет.

Я пораженно повернулась к Двинскому. Он был красен от гнева.

— Это вручение Госпремии, черт побери. А не сельская дискотека.

— Не будем преувеличивать… — Алекс поднялась с кресла, встала рядом с Валей. Воин. Защитник.

— Я ничего не хочу сказать о твоем платье, — процедил дочери Двинский, чуть сбавив обороты. — На тебе оно, может, и выглядело бы. Но…

Он сделал паузу, будто не находя слов. Валя опустила голову.

— Но на мне все выглядит, как на сельской дискотеке, — прошептала она.

— Глупости! — Анна с возмущением смотрела на отца. — Платье очень тебе идет! И будет прекрасно смотреться в паре с фраком!

Я взглянула на Валю. Опущенного лица было не видно, но лоб и даже прямой пробор залиты краской стыда. Я не выдержала.

— Знаете, а мне тоже кажется, что отлично.

Двинский улыбнулся одними губами, поднял руки — мол, сдаюсь, сдаюсь! Делайте как знаете!

— Пойдем-ка, — Алекс осторожно взяла Валю за плечо. — Помогу тебе его снять.

И, что-то шепча Вале на ухо, вывела ее из комнаты. Анна тоже встала.

— Папа, правда. Сегодня был перебор.

Двинский не отреагировал, глядя прямо перед собой. Так и не дождавшись ответа, Анна вышла за сестрой и мачехой. Мы остались одни.

— Вы, Ника, тоже считаете, что я переборщил? — он наконец повернулся ко мне. Лицо его было абсолютно безмятежно.

Я пожала плечами: расценивай, как знаешь.

— Казалось бы, — он задумчиво покрутил в руках свою чашку с остывшим чаем. — Зачем портить такой прекрасный вечер?

Я улыбнулась:

— Слишком много положительных эмоций?

Он кивнул.

— Хочется быстро привести все в некое подобие равновесия. Сбалансировать приторность…

— Гадостью?

— Да хоть бы и так! И потом: стоит слиться с возлюбленной в буржуазном довольстве — и прощай, поэзия! Помните, как Мандельштам говорил своей Наде: «А кто тебе сказал, что ты должна быть счастливой?»

— «Одной надеждой меньше стало — одною песней больше будет»?

— Вот-вот! — он довольно заухал. — Видите, здесь парадокс: мы пишем стихи, позволяющие миллионам косноязычных профанов озвучить свое чувство. Выходит, наша поэзия служит их любви. А в моей личной жизни, напротив, любовь — жертва поэзии.

— Бедные ваши жены.

Он пожал плечами.

— Им хотелось стихов. Они их получили. Никто не обещал, что будет легко. Счастье все быстро опошляет. Только страдание берет самую высокую ноту. Нелепо к поэту предъявлять те же претензии, что к нормальным мужчинам. Мои фам фаталь получили то, чего жаждало их бьющееся в неврозе сердечко.

Я молчала. Моя мать. Та самая фам фаталь. С разбитым сердечком.

— Поймите, Ника. Из всего, о чем нам говорят, что это важно: любовь, поэтический труд и прочая — выживает только работа. Поэзия. Во всем остальном приходится халявить. Как бы ни казалось со стороны, что любовь для поэта — главное дело, все эти любовные истории — только топливо. Ты относишься к женщине как к чему-то на полставке. В начале она об этом, конечно, не догадывается, слишком увлечена ролью Музы.