– Что ты делаешь?! – воскликнула Руна, видя, что он слизнул крошки с ладони.

– Рано радуешься, – хмыкнул Тир. – От этого я не умру. Это грибы… Если съесть их столько, сколько нужно, мир станет ярче. Знаешь, мне кажется, в этом скрыт глубокий смысл. Перед смертью мир всегда кажется ярче, понимаешь? Да, наша жизнь – это серая пустошь, и каждое мгновение похоже на предыдущее. Сумрачны, бесцветны, скучны все наши дела, в скуке гнем мы спину. Но вот ты стоишь перед врагом и знаешь, что уже через миг либо он, либо ты умрете, и тогда воспоминания о твоей жизни обретают цвет; они светятся, озаряются яркой вспышкой. Последний кусок хлеба, который ты ел, – о, этот сочный, сладостный вкус! Поросшая цветами поляна, дивное пение птиц… Всего этого ты не замечал раньше, ты был слеп и глух. Перед смертью ты благодарен судьбе за каждый раз, когда ты чувствовал, как пропитывается теплом твое тело в бане, за каждый раз, когда ты плавал в море, пил хмельное вино у костра, спал с женщиной. Да, я был жив, думаешь ты и вскидываешь меч. Тогда кровь приливает к твоему лицу и мир уже не сер, он затянут алой пеленой. Смерть дарит тебе краски мира, если ты не бежишь от нее, а смело предстаешь перед ней. Смерть подходит к тебе в облике другого воина, она манит тебя, зовет на прекраснейший из пиров, на громкий, пьянящий, чудный пир, пир в Валгалле. Руна слышала слова Тира, но единственное, что она поняла: этот мужчина безумен, а душа его отравлена.

– Человек чести не убьет своего врага с помощью яда, – выдавила она. – В мире нет ничего важнее славы. Только слава после тебя и останется.

– Может, и так, – не стал спорить Тир. – Но иногда нужно чем-то жертвовать ради достижения своих целей. Ты же знаешь предание об Одине, отце богов наших, искавшем правду и пожертвовавшем своим оком, чтобы отпить глоток из источника Мимира. Как Один отдал свое око, так и я принес в жертву свою честь, чтобы не быть ведомым, но вести самому. Знаешь, Руна, тебе я могу довериться. – Он склонился к ее лицу. – Будь у меня выбор, я отказался бы от чести, но не от глаза. Однажды я чуть не потерял свой глаз. Это было в битве во Фризии. Хочешь знать, как это случилось? Хочешь знать, откуда на моей коже столько шрамов?

Тир отпустил мешочек и осторожно коснулся кончиками пальцев своего лба и щек. Его кожа была бледной, как луна, а глаза в этот миг вновь изменили цвет, став черными как ночь. Что бы он ни говорил о смерти и о цветах мира, огонь, горевший в его душе, давал лишь черный дым, а не красновато-желтые язычки пламени, в этом Руна была уверена.

– Итак, хочешь знать, откуда у меня шрамы? – повторил Тир.

– Я хочу знать, что ты сделаешь со мной, – прошептала девушка.

Тир доброжелательно, даже с некоторым сочувствием посмотрел на нее, все еще поглаживая свои щеки. Руне показалось, что она чувствует эти прикосновения.

И вдруг он завопил, отчаянно, с ненавистью.

– Ты проклятая баба! – кричал он.

Руна отпрянула.

Тиру пришлось прикусить губу, чтобы не разразиться истерическим смехом.

– Проклятая баба! Ты убила Рунольфра! Отравила собственного отца! На такую подлость способна только женщина! Идите все сюда! Смотрите! Руна отравила своего отца, она убила его из мести за то, что он увез ее с родины.

Руна в ужасе слушала. Поток слов изливался, казалось, прямо на нее. И только когда Тир умолк, она начала действовать – молниеносно, не раздумывая. Только что Руна сидела на полу рядом с отцом, теперь же она наклонилась вперед так, что казалось, будто она обнимает бездыханное тело, – но на самом деле девушка вовсе не собиралась обнимать труп.