Гагон нарушил тишину первым.

– Ты же знаешь, драгоценная Фредегарда, – произнес он, – как важно для нас сейчас заключить перемирие на севере. Знать Лотарингии, откуда я родом, предложила его величеству править их королевством – они предпочитают, чтоб на троне был наш король, а не теперешний наследник престола, Людовик, король Восточно-Франкского королевства, еще ребенок, и притом болезненный. Если его величество Карл получит Лотарингию, галльские земли будут простираться до самого Рейна. Но он не может сражаться одновременно за Лотарингию и за Нормандию.

– Подумайте также о том, – добавил епископ Витто Руанский, – что сейчас самый подходящий момент для заключения мирного договора между норманнами и франками. Еще недавно Роллон потребовал бы себе большие ленные угодья, но после поражения при осаде Шартра – тогда епископ Жюссом и граф Роберт Парижский оказали ему отчаянное сопротивление – он согласится признать Эпт границей между землями норманнов и франков. Всем землям севернее Эпта он даст то, что им так необходимо, – сильного правителя, который сумеет объединить разрозненные норвежские и датские племена. И дело не только в том, что в этих землях царит хаос. Там почти не осталось людей. Кто-то же должен вести торговлю и заниматься рыбной ловлей, верно? Роллон усмирит разбойников, заселит свои ленные угодья и вернет этим землям былое богатство. Он отстроит не только Руан, но и Байе, и Лизье, и Эвре…

Фредегарда даже не повернулась к епископу. Она смотрела на короля.

– Говорят, Роллон настолько огромен, что его не может выдержать ни одна лошадь, – прошептала она.

Король еще больше понурился:

– Я не делаю ничего такого, чего не делали мои предки. Они вели переговоры. Вместо того чтобы сражаться, они отводили копье, направленное им в грудь, в сторону – и не силой, а с помощью денег. Еще мой прадед Карл передал полуостров Котантен в лен норманну.

– Но разве он выдал свою дочь за дикаря?! – всхлипнула Фредегарда. – Ты не можешь так поступить! – завопила она вдруг. – Примут норманны христианство или нет, ничто не изменит тех ужасов, которые они обрушили на головы франков! Они творили такое, о чем и говорить страшно! И если бы сто красноречивых певцов со звонкими, неумолкающими голосами сотни лет пели об этом, то и они не смогли бы передать все те ужасы и унижения, которые довелось пережить и мужчинам, и женщинам, и старикам, и детям, и знати, и крестьянам! Передать все те ужасы, что принесли с собой эти язычники!

Гизела не слышала того, что сказала ее мать.

Она услышала лишь имя: Роллон.

Она услышала лишь имя: Гизела.

Роллон и Гизела.

Сзади застонала Бегга – Гизела даже не заметила, что ее кормилица тоже вошла в зал. Женщина побелела от ужаса, но сохраняла самообладание.

А вот Фредегарда больше не могла держать себя в руках. Она упала на колени и сложила руки в молитве.

– Summa pia gratia nostra conservando corpora et custodia, de gente fera Normannica nos libera, quae nostra vastat, Deus, regna, – молилась она. – От дикого рода северян, что опустошают наши земли, Господи милосердный, защитник наш милостивый, спаси и сохрани.

Король подошел к ней, наклонился, опустил ладонь на ее руки. Фредегарда не отстранилась, но не позволила Карлу ее поднять, и он сам опустился перед ней на колени и начал молиться. Гизела не понимала его слов, но, наверное, он просил Господа о защите его королевства, его власти, а главное, его дочери – старшей дочери, признанной законнорожденной и все же произведенной на свет всего лишь фавориткой.

– Вы знаете, что должны это сделать, – сказал епископ Руанский.

Гагон с сожалением улыбнулся.