Обеспокоенная девушка направилась в селение. Они с Азрун жили в продолговатом здании, единственном из домов, который еще не обветшал. Совсем недавно этот дом был засыпан снегом, сегодня же между деревянных стен, обмазанных глиной, гулял ветер. В доме не было окон, только маленький, затянутый свиным пузырем проем в стене да крошечное отверстие в крыше. Оттуда клубами валил дым, но ветер тут же развеивал его.

Руна замерла на месте. Даже такой сильный ветер не мог заглушить странные звуки, доносившиеся до нее: говор, топот и, наконец, громкий крик. Наверное, это кричала последняя оставшаяся в деревушке корова.

Девушка ускорила шаг. Сейчас она уже видела перед собой все селение: загон для скота, слишком большой для одной-единственной коровы; амбар для зерна, который вот уже много лет не наполнялся; мастерские и сараи, где когда-то стояли лодки; уборные и баню.

Все это было знакомо Руне, ведь всю свою жизнь, вот уже семнадцать лет, девушка провела здесь. И только глаза, глаза были чужими. Глаза на искусно вырезанной из дерева голове дракона, венчавшей нос корабля. Судно вытаскивали на сушу двенадцать мужчин, которым, как недавно Руне, с трудом удавалось устоять на затянутом илом дне. Верхушки трав касались воды, щекоча бога Ньерда и мешая чужакам выбраться на берег. Изрыгая невнятные ругательства, мужчины наконец сумели добраться до твердой почвы.

Руна забилась в тень одного из домов. Из кормы судна торчал драконий хвост. Древесина, из которой он был вырезан, давно уже прогнила, ветер разъел искусно сделанные чешуйки, хвост кое-где покрыли водоросли. И удивительно неуместными казались щиты команды, висевшие на фальшборте, – роскошные, яркие, отполированные. Несмотря на то что борт корабля кое-где казался таким же трухлявым, как и хвост дракона, сосновая мачта гордо высилась посреди палубы. Парус трепетал на ветру.

На вершине мачты развевался флаг. На нем тоже было изображено живое существо, но это был уже не вселяющий ужас в сердца людей дракон, а ворон, ворон Одина.

Руна чуть не вскрикнула, но ей удалось сдержаться. Девушке часто приходилось охотиться – на куниц и выдр, на кайр и чибисов, а еще на журавлей, и потому она научилась контролировать себя. Жизнь в единении с дикой природой была нелегкой, и преподанные ею уроки не забывались. Руна знала: тот, кто не умеет двигаться бесшумно, спугнет зверя; тот, кто спугнет зверя, останется без пищи; тот, кто останется без пищи, умрет от голода.

Девушка решила подобраться к чужакам поближе. Сейчас она уже могла разглядеть их лица. Двое мужчин привязывали корабль к деревьям, третий сидел на берегу, отдыхая, четвертый заносил на борт какие-то ящики. Еще двое вывели из хлева корову – ту самую корову, которую Руна так часто доила. Ту самую корову, для которой она летом нашла лужайку с сочной травой. Ту самую корову, которую она водила на эту лужайку по болотам. Ту самую корову, для которой девушка приберегала сено, тщательно подсчитывая его запасы, чтобы животное пережило зиму. В последние недели корова давала все меньше молока. Она исхудала, но выжила, и Руна гордилась этим. Раньше, когда у них было больше коров, их доили рабы, те самые рабы, которые добывали на болотах торф и удобряли поля. Но большинство рабов погибли от голода еще до того, как начали умирать свободные жители селения, а тех, кто не умер, бабушка отпустила. Отец был в ярости, но он ничего не мог изменить, ведь на тот момент был далеко отсюда, в Вике или Скирингссале, а может быть, и дальше. Он вел на юге торговлю, а когда вернулся, было уже поздно. Да и что он мог противопоставить слову Азрун?

– Теперь тут остались только Руна и я, – объяснила бабушка. – Вдвоем нам было легче выжить. Я предпочла избавиться от общества трех рабов, каждый из которых только и ждет возможности зарезать нас во сне.

Значит, сейчас он вновь вернулся домой – отец, которого исчезновение рабов тогда задело сильнее, чем смерть братьев и сестер.