Я так выдохлась, что чуть не роняю руки на колени.

— Я бы никогда тебя так не бросила. Пытки — это не мое.

— Правда? — Он издает хриплый смешок, который каким-то образом задевает мои волосы. — Вообще, мне кажется, у тебя к ним талант.

Я отхожу на несколько шагов. Как мило, что он шутит про пытки, когда его сородичи могут затмить в этом деле любой клан. Не поэтому ли некоторые из наших бойцов выбирали смерть от собственной руки, когда сталкивались с неминуемым пленом? Единственное доступное милосердие.

Он перебирает ногами.

— Если тебя хоть немного волнует твоя кобыла, нам стоит остановиться на ночь. Сейчас ехать слишком опасно.

Его тон становится мягким, слишком мягким, и меня пронизывает тревога.

— Ты уверен, что так этого хочешь? Опять можешь захотеть помочиться.

Он хмыкает.

Внезапное отсутствие злости в его поведении напоминает мне одну из детских сказок, которую регулярно рассказывали на утренних занятиях. Басня о лисе и шмелях. История про шмелей, которые мирно жили в лесу, строили гнезда в земле, рядом со своей пищей — дикими растениями и цветами. Однажды пришел лис, вытоптал их цветы, раскопал гнезда, и, хотя шмели пытались остановить лиса, они не могли прокусить его плотный мех и улететь от острых когтей и зубов. Но один храбрый шмель убедил остальных не сдаваться. Шмели были меньше и слабее лиса, но умнее. Они могли летать там, куда лис не доставал. Когда лис понял, что ему не убить их и не подойти ближе, он попытался манипулировать ими, якобы пытаясь подружиться. Шмели подыграли ему, заманили в свое любимое место и, когда он уверился, что они попали в его ловушку, сбросили его со скалы.

Этот человек пытается манипулировать мной, чтобы я ослабила бдительность?

Я берусь за рукоятку ножа и заставляю себя подойти ближе.

— У меня в руке нож, так что даже не пытайся что-то выкинуть.

Я отвязываю его поводок от дерева. Может, это и глупо, но я провожу пальцем между тканью и его кожей, ослабляя узел, чтобы пленнику было легче дышать.

До меня долетает его запах — мыло. Что-то дорогое. И еще что-то легкое и свежее, что я не сразу определяю: от него не пахнет дымом костра.

Я веду его к небольшой полянке шагах в двадцати. Мы достаточно далеко от передовой, чтобы можно было развести костерок.

— Садись и прислонись к этому дереву.

Он подчиняется, но я почти физически чувствую, как возвращаются его ненависть и злость, когда я снова затягиваю петлю вокруг ствола. Спать здесь будет ужасно. Муравьи и другие насекомые. Смола. Но я хотя бы разрешаю ему сидеть.

Может, у меня и правда талант к пыткам.

Пленник молчит, пока я копаю ямку под костер. Я начинаю с пары веточек, высохшего мха и листьев. В темноте мне не найти ничего более существенного и сухого.

Требуется пять ударов моего клинка по обломку кремня из рюкзака, чтобы высечь достаточно искр. Я тружусь с минуту, поочередно раздувая дымящуюся кучку и подкармливая ее веточками, пока не разгорается огонь.