Его рассеянный взгляд медленно перемещался по комнате. Вдруг он застыл на картинке в деревянной рамке, подвешенной к крестовине недалеко от сидящего.

«О, Жанетта... Если бы я только мог заставить тебя понять... »

На картинке в деревянной рамке — черно-белой репродукции — были изображены мужчина и женщина на фоне сельского пейзажа. На заднем плане видны были стадо овец и нива, залитая солнцем, их разделяла полоска травы, окаймленная с двух сторон ивами. На переднем плане, на холмике, покрытом цветами, изображены были два человека: оба в таких позах, что от всей этой мизансцены веяло двусмысленностью. Одна из фигур принадлежала деревенской девушке. На ее коленях лежали ягненок и два яблока, еще два яблока лежали перед ней. Из этого можно было предположить, что она кормила или пыталась покормить ягненка яблоками.

Во время исполнения этого своего замысла ее, вероятно, и прервал молодой пастушок, одетый в пышный, скорее даже придворный, а не пастушеский, наряд прошлых веков. Он доверительно склонился над плечом девушки, опираясь на холмик, поросший цветами; его левая щека вплотную приблизилась к длинным, распущенным волосам девушки, красиво ниспадавшим на плечи.

Рассматривая картинку и две фигурки, изображенные на ней, Эс встал и подошел к ней почти вплотную; теперь он разглядывал ее пристально. Его дыхание коснулось стекла, вставленного в рамку, и оно запотело, скрыв изображение. Тогда Эс поднял левую руку и протер стекло рукавом рубашки.

Теперь даже пыль не мешала рассматривать картинку. На переднем плане был изображен холмик, усыпанный цветами, на котором расположились два человека; их тела соединялись, образуя перевернутую букву V: почти соприкасающиеся головы являлись вершиной этой буквы, слева от центральной оси картины — пастух стоял на коленях, наклонившись вперед, а девушка с ягненком на коленях — справа от центральной оси картины — откинулась немного назад: она поддерживала свое тело, выставив назад правую руку, чуть дальше влево, за воображаемую вертикальную линию, проведенную вниз от ее плеча; в результате оказывалось, что ее опорная рука почти приближается к телу пастушка, наклонившегося вперед, таким образом она могла опираться на него, а не на руку.

Если за всем этим что-то и стояло, то это что-то было вовсе не прописной истиной, а в таком случае это могло быть интерпретировано, чтобы выяснить, что подразумевалось в этой сценке. Так, хотя девушка не опиралась на пастушка, не поворачивалась навстречу его игривому движению, все же какая-то часть ее была наклонена к нему, и она, следовательно, предрасположена принять его заигрывания.

— Интересно, когда же она наконец уступит ему... или соберется уступить... или она уже...

Это двусмысленное положение едва ли могло быть однозначно понято даже при самом пристальном взгляде на картину, поскольку все остальные детали, изображенные на ней, скорее увеличивали неопределенность, нежели снимали ее. (Точно так же самый дотошный эксперт не смог бы твердо решить, хотел ли создатель этой картины намеренно написать ее таким образом и передать эту двусмысленность, или он хотел написать нечто вполне разрешаемое и просто не преуспел в своем стремлении и создал то, что не поддается однозначному пониманию, и, следовательно, написал такую картину, сам не желая того!)

Любой вопрос, любая проблема были открыты для разных толкований. Намеревался ли пастушок войти с девушкой в интимные отношения, или же он был захвачен коллекционированием чешуекрылых, ведь он наклонился вперед, осторожно держа в пальцах большую бабочку («мертвая голова» — так назывался этот вид), которую он и показывал девушке, вытянув руку над ее плечом. А может быть, пастушок принес эту любопытную бабочку как предлог для завязывания более близких отношений (и кое-какие сладострастные изгибы в его позе предполагали этот вариант), или же он более беспокоился о столь редкостном экземпляре бабочки, которую поймал уверенно и осторожно: бабочка была цела (его твердый взгляд, прикованный к «мертвой голове», говорил за такой вариант).