Через пять минут, съев две порции из сковороды, отодвигаюсь от стола:

— Третья будет перебором. Сергеевич бы точно не одобрил.

— Вес? — понимающе интересуется Лена.

— Он. Спасибо, было здорово. Это незнакомое ощущение, когда твоя половина что-то приготовила первый раз в жизни, — улыбаюсь.

— Эй, Мелкий, вот не надо инсинуаций! Я ещё заваривала тебе чай, жарила омлет и делала бутерброды!

После чего смеёмся уже оба.

— Мелкий, я вот вообще боюсь спросить, — зевает Лена, прикрывая рот ладонью. — А на какую тему ты там революцию затеял или затеваешь?

— Лен, у меня нет революции как цели. По мне, революция — это инструмент. Один из, причём не оптимальный.

— Ну-ка, ну-ка, инструмент чего? — просыпается на ходу Лена, заинтересованно глядя на меня.

— Внедрения изменений, разумеется, — удивлённо смотрю на неё. — А их вначале сгенерировать надо! Перед тем, как внедрять начинать…

— Всё-всё, хорошо-хорошо, — скрещивает руки перед собой Лена, — это я так, проверила на всякий случай… Чмок. Всё в норме, нарушений в мышлении нет, — смеётся Лена.

* * *

Тот парень, который две тысячи лет назад написал мануал по правильной ориентации частот мозга, предостерегал — если верить сегодняшней версии его книги — помимо прочего, от излишнего перекоса в креативную функцию. В его мануале очень чётко сказано: гипертрофия креативности равна потере самокритичности, и, в свою очередь, равна неверной оценке окружающей обстановки. Он это суммировал не до конца понятным мне термином «гордыня», но я очень постараюсь разобраться с этим.

Мне кажется, какие-то изменения в его мануал были внесены после его смерти. Другими людьми, которые вручную отредактировали его изначальные «программы».

А вообще, конечно, жаль, что в его мануал последующие читатели и пользователи, возомнив себя соавторами, напихали кучу отсебятины.

Впрочем, книга на сегодня всё равно самая популярная… Говорят, самая продаваемая в мире за две тысячи лет. Или она распространяется по подписке бесплатно? Через институт Церкви?

Глава 31

Утром перед школой захожу на школьный двор за трансформаторную будку, где закономерно обнаруживаю Серого и Сяву с Белым.

— Есть разговор, — я подошёл к ним вплотную и гляжу в глаза Серому.

Сява и Белый нейтрально стоят сбоку и прислушиваются. Серый исподлобья смотрит на меня, ничего не отвечая.

— Никакой наркоты в школе. Табак — только тут либо за территорией. Я не договариваюсь, не предлагаю, ставлю в известность. Есть вариант сделать Школьный Совет, в рамках проекта частичного ученического самоуправления. С остальными я договорюсь и в школе. С вами тремя могут быть затыки. Решил поговорить наедине.

Серый молчит, Белый с Сявой лениво наблюдают за нами, я продолжаю:

— Если нужно, помогу с хорошим наркологическим центром. Там работают комплексно и вытаскивают даже чуть не половину «тяжёлых». Но захотеть должны вы сами. Вы же не будете обманывать себя, что сможете больше пары дней без «допинга»?

После вчерашнего разговора с Леной, я оцениваю частоты их мозгов совсем иначе. Я не жду многого от этой беседы, но Роберт Сергеевич в спорах с матерmю Лены любит употреблять фразу: «Даже приговорённому к смерти дают последнее слово».

Иначе говоря, попытаться договориться нужно. Тем более, в свете грядущей войны с наркотой в одном отдельно взятом лицее.

— С чего ты решил, что мы тебя будем слушать? Что я тебя буду слушать? — безэмоционально спрашивает Серый.